Есть некоторые города, в которых бывают часто, но так и не принимают решения познакомиться с ними: интуиция подсказывает таким посетителям, что для них там нет ничего интересного. Так было и у меня с Патрами. Сколько раз я ни побывал там, любопытство никогда не побуждало меня пройти чуть дальше от кафе на набережной, где, томимый смертельной скукой, дожидался я парохода или поезда.

На сей раз я решил ослушаться интуиции и совершил прогулку по городу. Другой человек, который не нуждается, подобно мне, во время путешествий в особых причинах для возбуждения воображения, мог бы многое сказать о значимости этого города – первого на Пелопоннесе по числу жителей и по объему торговли. Вспомним, что всего сто лет назад, здесь не было ничего, кроме нескольких жалких деревянных домишек, стоявших вдоль крепости, образуя улочку с отвратительным зловонием, а огромная приморская равнина у города, ставшая теперь садом Гесперид, простиралась тогда совершенно лишенная растительности и почерневшая из-за пожаров, устроенных ордами Ибрагима[59]… То, чего я искал, но так и не нашел в Патрах, была «атмосфера». Я переходил с одной улицы на другую, из одного квартала в другой, не чувствуя при этом никакого различия: ничто не задержало меня хотя бы на миг, очаровав мой взгляд. Улицы, дома, кварталы – все здесь какое-то нейтральное, однообразное и обычное, делающее прогулку тщетным и утомительным шаганием.

Только в крепости и в соседней с ней сосновой роще, по-крывшей два долма в городе, только там можно найти удовольствие для глаз и поэзию для души. Оттуда взор опускается на рыжеватые крыши городских домов, на сочно-голубой залив и на погруженные в фиолетовую дымку горы материковой Греции, среди которых выступает по направлению к морю, словно другой Гибралтар, величественная крутая Варасова у Месолонги. Белые паруса скользят по заливу, большой пароход оставляет за собой линию дыма на горизонте, рядом – пахнущие бальзамом сосны: можно предаться мечтам… Там прекрасно…

Оттуда взгляд охватывает также бескрайнюю улыбчивую равнину, через которую пришли в Патры в мае 1205 года франкские рыцари, завоевавшие Пелопоннес и разделившие его между собой на феоды. Не вспомнить о них нельзя, потому что, двигаясь по Пелопоннесу, то и дело встречаешь развалины их гордых мощных крепостей, несущих дозор на холмах над землей и морем.

Их было всего-навсего сто – тех, кто, оставив осаду Коринфа, с позволения короля Фессалоникского Бонифация последовал за Шамплитом и Жоффруа Виллардуэном на свершение великого и прекрасного приключения – «конкисты» Морей. Сто рыцарей, рядом с которыми было несколько священников, а за ними – несколько сотен наемников… Их представляют верхом на боевых конях, облаченными с головы до ног в стальные доспехи того времени, в тяжелом шлеме, с длинным мечом у седла, в наброшенной сверху короткой куртке с вышитым на груди гербом, а на спине – знаком Креста. Рядом с ними шли их слуги, несущие копья и небольшие треугольные щиты господ, на которых тоже были герб и крест. Позади следовали пешие и конные наемники во всевозможных военных облачениях – из Нормандии, Прованса, Арагона, Италии, авантюристы, люди сильные и грубые, не умевшие ничего, кроме сражений и грабежей…

Они прошли, как говорят летописцы того времени, по всему побережью от Коринфа и до Патр, не встретив ни малейшего сопротивления. Эти иноземные воители в железных панцирях в шлемах, блестевших на ярком греческом солнце, верхом на грузных огромных конях, поднимавших при движении по широким дорогам столбы пыли, в плащах, казались цветными пятнами среди зелени равнины. Их вид должен был вызывать изумление и страх у местных жителей, заставляя бежать и прятаться вместо того, что оказать сопротивление и остановить их продвижение. А те продвигались вперед, разглядывая чужую страну, не зная, что может ожидать их на каждом повороте дороги, охватывая взглядом места, по которым они проходили, как орел, высматривает добычу. Они не были путешественниками, чтобы оценить в этих местах что-либо иное, кроме плодородных полей и возвышавшихся то тут, то там крутых скал, на которых видели в своем воображении только крепости, которые предстояло построить. Тщетно Геликон и Парнас на противоположном берегу залива возносили в выси свои прославленные в истории горы: они не пробуждали в рыцарях никаких воспоминаний, а древние греческие крепости, встреченные ими в пути от Сикиона и до Эгия, не были для них ничем, кроме бездушных остатков «допотопного племени гигантов»…

Патры, бывшие тогда одной из двенадцати византийских крепостей Пелопоннеса, вручили им свои ключи безо всякого сопротивления. Из крепости Патр, ставшей для них опорным пунктом, рыцари захватили все побережье Ахайи, Элиды и Мессении, а затем и внутренние области Пелопоннеса, дав всего лишь одно сражение на равнине у Мегалополя большому пешему и конному войску деспота Эпира Михаила и разгромив его…

Покинув Патры и направляясь в Олимпию, я пересек всю территорию восхитительной ахейско-элидской равнины, которая стала сердцем франкской «конкисты» и на которой князья ахейские устроили временно свою резиденцию. Плодородие и красота этой равнины ее настоящим раем. Фруктовые деревья, сосны, зеленые луга, цветы, эвкалипты, кипарисы, виноградники, масличные рощи – все оттенки зелени и все запахи растительного мира перемешиваются друг с другом и предстают перед взором на протяжении всего пути до Пиргоса. То узкая, то широкая равнина между горами и сочно-голубым морем кажется корзиной, которую рог изобилия наполнил плодами, цветами и зеленью. Текут воды, поют птицы, пасутся на лугах кони и овцы, густая листа шелестит под дыханием ветерка, обильные розами цветники источают благоухание, а Мать-Земля со всей своей ласковостью раскрывает им свое лоно. Из окна поезда, который время от времени останавливается на небольших станциях, я смотрю на здешнюю счастливую природу с нескончаемым восторгом.

Теперь вдали на равнине, за строем целой армии кипарисов вырисовывается протяженный ряд холмов, то зеленых, то возделанных, в центре которых находится обнаженный каменистый выступ. На вершине выступа белеет линия крепостной стены и круглых башен средневековой крепости, господствующей над всем пространством от моря и до обширной равнины. Это крепость Хлемуци, Chateau Tournois, как назвал ее Жоффруа Виллардуэн, построивший ее как оплот своего княжества и «ключ» к западным землям Пелопоннеса. Самая сильная из франкских крепостей, она защищала со своей высоты порт Кларенцы, через который шла тогда торговля Пелопоннеса, и господствовала, словно орлиное гнездо, над входом в залив. Отсюда простирается, словно географическая карта, вид на всю Элиду, пролив Закинфа, Патрасский залив, горы Акарнании – на целый мир земель и моря.

Сегодня от этой крепости, взорванной Ибрагимом в 1825 году, не сохранилось ничего, что напоминало бы о ее былом великолепии и силе, за исключением части крепостной стены, нескольких круглых башен и лабиринта из разрушенных арок с несколькими аркообразными окнами, зияющими в пустоте…

Теперь поезд проезжает у Андравиды, былой столицы князей Ахейских. Тщетно пытаюсь я разглядеть развалины построенного здесь большого собора: ничем не примечательные дома, пучки кипарисов и зелень – вот и все, что видно здесь сегодня.

За Андравидой простирается полная желто-зеленых колосьев равнина с пучками деревьев то тут, то там. Запах травы исходит от всей земли, залитой солнцем. Вот уже и утопающая в зелени Гастуни с железнодорожной станцией в тени высоченных эвкалиптов и тополей, некогда тоже центр франкских владений, а дальше, между бескрайними виноградниками и серебристыми маслинами – Каракьюзи, на одной из возвышенностей которого находилась знаменитая летняя резиденция князей Ахейских Глисьер.

Всюду в этих местах высились в былые времена дворцы мессира Жоффруа Виллардуэна, известные своими богатствами и роскошью до самой Франции. Восемьдесят рыцарей с золотыми шпорами, как гласит хроника, было у него при дворе. Знатные юноши из Бургундии и Шампани приезжали сюда, чтобы научиться хорошим манерам, жизнь проходила здесь с охотой, трубадурами, турнирами, роскошными пирами, иногда в битвах, но чаще в любви. Действительно, прекрасные молодые гречанки не оставались бесчувственными к очарованию и мужественному духу рыцарей с длинными белокурыми волосами в прекрасных одеждах, и все эти места были полны незаконнорожденными детьми франков и гречанок, которых называли гасмулами.

Ряд франкских крепостей на побережье, по которому мы проезжаем, оканчивается именно историей любви – нежной, как те, которые рассказывали в старину трубадуры… Близ Катаколо, пристани Пиргоса, где мы делаем пересадку, чтобы ехать в Олимпию, высится последняя крепость – Понтикокастро, из которой дозорные мессира Жоффруа Виллардуэна увидели однажды, как в Катаколо приплыли две большие галеры с флагами императора Константинополя на мачтах. На одной из них путешествовала в сопровождении блестящей свиты прекрасная девушка – Агнесса де Куртэне, дочь императора, обещанная отцом в жены королю Арагона и ехавшая к нему для бракосочетания. Неблагоприятные ветры утомили ее, и Агнесса остановилась на отдых в порту Катаколо. Люди Виллардуэна известили об этом своего господина, и мессир Ахайи, сразу же покинув вместе со свитой дворец Глисьера, в котором находился, прибыл в Катаколо приветствовать дочь императора Константинополя и предложить ей гостеприимство. Агнесса де Куртэне приняла его, и все вместе они отправились в Понтикокастро.

Юная принцесса должна была остаться здесь на два дня, но осталась на всю жизнь: в течение двух дней состоялась помолвка Агнессы де Куртэне с мессиром Ахайи. Хроника гласит, что убедил ее сделать эту помолвку епископ Оленский, что может вызывать сомнения. Как бы там ни было, галеры вернулись в Константинополь, чтобы сообщить о произошедшем императору.

Император был вне себя, однако случается, что и в жизни, как всегда в романах, все заканчивается хорошо. Гнев императора улегся, когда мессир Ахайи предложил стать его подданным.

А как же король Арагона, спросите вы.

Король Арагона был слишком далеко, чтобы высказываться по этому поводу.