Облик Калавриты – незначительность и отсталость. Можно было бы опасаться, что Калаврита разочарует и вгонит в уныние, если бы именно этот облик не пробуждал противоположного любопытства. В своем настоящем состоянии – с узкой дорогой, у которой мелкие лавочки выбрасывают у входа дешевые, сильно пахнущими товары, с совсем немногими домами, большинство из которых располагает выступающими наружу деревянными надстройками, опирающимися балками о стены, напоминая восточные сооружения с деревянными решетками, с сухим руслом и убогим видом, отрешенная от окружающих ее высоких гор Калаврита позволяет довольно легко перейти в то время, когда именно она дала знак к началу Революции. И, действительно, с тех пор изменилось крайне мало чего. Я вышел у гостиницы, построенной на месте турецкой мечети у большого платана, где, согласно преданию, вешали осужденных христиан. Крепостной конак[62] турецкого аги, осада которого стала официально первым вооруженным выступлением греков в начале Революции, сохранился до сих пор, хотя и в разрушенном состоянии, на расстоянии ста метров отсюда. «Отсюда наши двинулись и окружили его», сказал мне старый калавритиец, указывая на холмик. Это первое действие нашей освободительной борьбы при рассмотрении на месте выглядит, возможно, менее значительным, однако более живым и поэтому более волнующим… Вот дорога для мулов, ведущая к седловине горы Хелма с покрытыми снегом вершинами и темной из-за еловых лесов. По ней ехали местные старейшины во главе с Заимисом из Керпины и Лондосом из Востицы, отправившиеся с немногими спутниками в Триполицу[63], куда их вызвал паша якобы для того, чтобы договориться и успокоить разыгравшиеся страсти в этих землях. Можно представить их себе верхом на мулах в фустанеллах, складки которых лежат поверх ворсистых покрытий седел. Они двигались медленно, разговаривая под монотонный звон колокольчиков мулов. Во мнениях они разошлись. Заимис говорил, что ехать к паше не следует, догадываясь о его недобрых намерениях, тогда как другие верили, что эта встреча может привести к какому-то согласию… В дороге люди Заимисаубили турецкого вестового и захватили письма паши Триполицы к аге Калавриты. Их прочтение показало правоту Заимиса, и старейшины, возвратившись обратно, направились в монастырь Святой Лавры в часе пути от Калавриты, чтобы поразмыслить там о дальнейших действиях. В итоге этого совещания и подняли стяг восстания. Восставшие, которые осадили конак аги Калавриты и вынудили его сдаться вместе с незначительной охраной, прибыли с этого совещания в Святой Лавре…

Я проделал в обратном направлении тот же путь, по которому старейшины спустились от монастыря. Дорога эта трудная, с крутыми подъемами на лишенные растительности холмы. Внизу под ней простирается зеленая равнина Калавриты, однако окружающий пейзаж лишен красоты. Во время нашей поездки десятки желто-серых соколов парили, распластав крылья, у нас над головой. Когда мы въехали на узкий луг, где паслось несколько овец и текли скудные воды, на выступе склона горы напротив мы увидели монастырь, наполовину скрытый в зарослях тростника и групп кипарисов и фруктовых деревьев. Выкрашенные синькой кельи и окружающая зелень придавали монастырю приятный спокойный вид, однако вблизи он выглядит совсем по-другому. Монастырь состоит из квадрата стен, вокруг которых проходит крытая деревянная галерея, ведущая в кельи. Посреди образованного стенами двора находится церковь. Снаружи стен выступают деревянные решетки келий, которые поддерживают каменные столбы, портящие вид здания.

Это не тот монастырь, который видело собрание старейшин и их людей: тот был сожжен Ибрагим-пашой. Осталась только его прекрасная церквушка, из Царских Врат которой был взят стяг Восстания. Вся она опоясана железом, поскольку претерпела разрушения от землетрясений, и сохранила явные следы пожара, устроенного Ибрагим-пашой. В монастырской ризнице можно видеть картину в наивном стиле, которая представляет эту сцену, созданную, по-видимому, каким-то народным художником. Задний план занимает изображение монастыря, вклинившегося в величественный холм. Небольшая церковь изображена горящей, тогда как у большого платаном, под сенью которого было провозглашено начало Восстания и который сохранился до сих пор, сидит Ибрагим, курящий трубку и с удовольствием наблюдающий за катастрофой…

Сегодня от этого платана, который является историческим центром современной Греции, видно фон небольшой церкви – стройные кипарисы и спокойные садики монахов. Зелень украшают олеандры и дикие розы. Великая безмятежность монастыря подчеркивается звуками колокольчиков на шеях у пасущихся вокруг овец. Вдали равнина с ее колосьями кажется зеленым морем. Двор, где первые восставшие собрались вместе епископом Германом[64], который, стоя под платаном, поднял стяг Восстания, в настоящее время полон тишины и зарос травой. Однако этой тишине чужд холод смерти. Нечто нематериальное витает там до сих пор, схожее с теплом, исходящим от колыбели, пусть даже уже много лет назад утратившей тепло выпестованной в ней жизни… Получив все эти впечатления, лучше немедленно покинуть Калавриту…

Не могу сказать, являются ли слова, составляющие название городка – «Кала Врита», то есть «прекрасные текучие воды», простым эвфемизмом или же эти воды существуют в действительности, однако я видел здесь только совсем сухое русло, а в гостинце, где мы остановились, тщетно открывал я краны, которыми оснащены комнаты: воды там не было ни капли. Зато в изобилии были там … клопы. Они спускались, словно целые водопады, по стенам, представляя собой зрелище микроскопического стада, устремившегося на зимовку в поле, которым была … моя кровать. Эта кровать могла бы, по всей вероятности, осчастливить энтомолога, поскольку, кроме клопов, там обитал небольшой скорпион, две сороконожки, туча мошек и комаров, а также некое огромное странное насекомое, жужжавшее у меня над головой. Я провел ужасную ночь, задыхаясь из-за дезинфекционного порошка, которым намазался полностью, и едва «розоперстая» озарила вершины Хелма и этот зоопарк, я поспешил покинуть Калавриту с первым же увиденным транспортным средством – рейсовым автобусом.

Но,увы мне! Я оказалсямежду Сциллой и Харибдой… Множество раз задавался я вопросом, что сталось с автобусами, всякими там «Костакисами» и «Орлами», курсировавшими по афинским улицам. Теперь я знаю: они уехали в Калавриту или в нечто подобное… Автобус, в котором я оказался, был настоящим Ноевым ковчегом, как в археологическом смысле, так и в смысле содержимого. Теоретически он предназначался для двенадцати пассажиров, однако в действительности, кроме двенадцати пассажиров, там были также куры, бочки с сыром, тюки кож, охотничья собака и наш багаж. И, словно всего этого недоставало, автобус ухитрялся еще принимать внутрь все, что только встречалось в пути.

Он взял еще трех остановивших его путников, две большие корзины с йогуртом, которые дали на плоскогорье какие-то пастухи. Никогда в животе у акулы не было обнаружено больше и при том столь разнородных предметов, чем внутри этого автобуса, курсировавшего по маршруту Калаврита-Патры… Теперь представьте себе, как все это выглядело. Пассажиры, которым не хватало уже места на сидениях, устроились среди бочек и йогурта, а некоторые даже висели, словно ползучие растения, снаружи. Внутри же автобуса куры кудахтали, сыры издавали убийственные запахи, охотничья собака рычала, когда на нее наступали, кожи были солидарны с сырами в смысле смрада, некоторые пассажиры тоже издавали разного рода запахи, подозрительная чесотка непрестанно сотрясала наши тела, и всякий раз, когда этот смердящий автобус сотрясался на ямах, нас швыряло о его скамьи с вышибленным дном, словно осьминогов. Вдобавок ко всему не было ни малейшего ветерка, чтобы устранить хоть немного все эти запахи, а жестокое солнце делал наше дыхание трудным и тяжелым…

Говорят, что проделанный нами маршрут Калаврита-Патры – один из самых живописных на Пелопоннесе. Возможно. Однако я, постоянно и непрестанно швыряемый, словно маятник настенных часов, между тошнотой и потерей сознания в этом автобусе, в самой малой степени мог заприметить пейзажи холмов, ущелий, плоскогорий и рек, через которые была проложена автотрасса, то поднимавшаяся, то спускавшаяся в течение многих часов моего мученичества…

Только когда какая-нибудь благословенная остановка позволяла выйти из автобуса, у меня появлялось настроение углубиться в созерцание природы. Таким образом, вместо того, чтобы моя память стала фильмом о живописном пути длиной около девяноста километров, в ней запечатлелось всего несколько фотографий, ничем между собой не связанных: село по названию Бубука, у которого протекает прохладная река и вокруг которого растут платаны, тополя и кипарисы; другое село, Калафос, из которого открывается просторный вид на нескончаемые горные гряды и голубой Патрасский залив вдали; монастырь Хрисоподарусы, стоящий на дне глубокого ущелья и напоминающий средневековый замок; живописный Эриманф, возносящий в величественном устремлении в голубое небо свои крутые кружевные вершины, дымчатый лазурный цвет которых то тут, то там затемняют скопления высоченных елей…

В Халандрице, незначительном селении, название которого, однако, напоминает о временах, когда франки-крестоносцы разделили Пелопоннес на баронства, потому что здесь находилась резиденция одного из этих баронств, мы оставили часть пассажиров и тюки с кожами. Поездка стала несколько терпимее, но тут автобус остановился вдруг посреди Патрасской равнины из-за отсутствия бензина. Было три часа пополудни, и солнце выжигало равнину. Целый час провели мы в ожидании автомобиля, который отвез бы нас в Патры. Отчаявшись, мы отправились пешком по пыльной дороге через поле, над которым покачивалась дымка зноя. Этот пеший путь стал вершиной всего нашего приключения. Мы шагали медленно, опустив измученные зноем головы, наша одежда и лицо были усыпаны слоем пыли, дыхание было тяжелым, тогда как лягушки в крошечных болотцах справа и слева от нескончаемой дороги квакали, словно насмехаясь над нашим жалким состоянием. Наконец, когда неподалеку от Патр нас подобрал проезжавший мимо автобус, у меня было такое чувство, будто десять кузнецов били меня молотами по голове, закрепляя на ней сжимавшийся все туже железный обруч…