Хотя прошло уже столько лет, я никогда не забываю тех великолепных часов, которые я провел, прогуливаясь по Мистре[48]. Эти часы – словно струи фонтана, изливающие в душу мою наслаждение и красоту. Вселенная никогда не станет для меня одиночеством, даже если у меня не будет любви и доброты, потому что я храню воспоминание об этом восхитительном видении. Я неустанно вспоминаю, как пастух на Тайгете проводит время, извлекая дуновением из свирели постоянно все те же три ноты…

… Мне знакомы и другие мертвые города средневековья: Бо в Провансе, Сан Джиминьяно близ Сиены. Живописность их мне нравится. Но Мистра наполняет душу мою поэзией…

И мою душу тоже. Мне знаком Сан Джиминьяно, о котором вспоминает в мечтах Баррес. Однажды летним вечером я увидел, как он возносит в небо на пустынном холме свои мощные квадратные башни подобно тому, как другие города возносят колокольни. Я бродил по его узким улочкам, где на каждом шагу происходит встреча с прошлым. Мне знаком также мрачный и уединенный Толедо, под стенами которого медленно катит свои желтоватые воды Тахо. Я знаю Каркасон, кажущийся издали средневековой литографией укрепленного города, знаю Авилу, которую все испанские города называют матерью и в которой воздух до сих содрогается словно после копейных ударов арабов и благородных кастильцев. На берегах Атлантического океана я видел старинный португальский город, укрывшийся за зубцами своих стен, словно владычица иных времен в своем величественном голом дворце. Однако ни один из этих городов не обладает поэтичной сказочной атмосферой Мистры…

Все эти города прошлого в той или иной степени меланхоличны, и покидают их не без чувства скрытого облегчения. Потому что они не мертвы, но умирают, старые и пришедшие в упадок, безнадежно поздно. При этом некоторые из них украшены современными зданиями и выглядят удручающе комически, словно старые дамы с лентами и шляпками юных девушек. Мистра, наоборот, умерла внезапно, в расцвете жизни, как Помпеи, на которые она похожа. Она не прожила столько, чтобы стать прошедшим и утратить в поглощающем настоящем свой характер и свою старинную атмосферу. И сегодня она такая же, как в тот день 1779 года, когда арваниты предали ее пламени пожара.

Внезапная смерть городов, как и людей, не приводит к изменению внешности. Они останавливают выражение и позу, которые были при жизни, и преобразуют их в вечность. Лишенная жизни, Мистра живет жизнью самообмана и легенды. Она обладает той таинственной атмосферой, которую сохраняет театральная сцена после представления: кажется, будто с минуты на минуту по ней пройдут молча и медленно лица из Истории и мечты… Тишина Мистры не обладает определенностью и тяжестью могил, но вздрагивает из-за присутствия невидимых образов. Мистра словно живет вне времени и жизни.

Гете прочувствовал это, когда сделал так, что на просторных пустынных террасах дворца в Мистре встретились два его персонажа, тоже жившие вне времени и жизни, – Фауст и Елена, жена Менелая. Нигде больше нельзя найти лучшего обрамления для такой патетической встречи. Мистра, как и два эти персонажа, продолжает жить в вечном течении все той же жизнью…

Был замечательный весенний день, когда я посетил Мистру. Равнина Спарты была такая радостная, что суровое воспоминание о древних спартанцах вызывало удивление, как нечто невероятное и чуждое. Воздух благоухал, зелень обладала волнующей свежестью, а Эврот среди белой гальки его русла, был ни чем иным, как небольшой болтливой идиллической речкой. Платаны содрогались под ласками ветерка, большие олеандры на берегах Эврота наполняли спокойствие розовыми звуками труб, а бесчисленные полевые цветы вышивали на траве волшебные узоры. Природа была в том сладостном часе, когда поэт поет.

Это весеннее обновление создало такую атмосферу, что высокий холм Мистры с крепостными стенами, поднимавшимися к Деспотикону домами, церквями и горделивыми башнями, омываемый прозрачным радостным светом, казался живой картинкой из иллюстрированной книги детских сказок. Казалось, будто мертвый город снова жил на сверхъестественном уровне своей остановившейся столько времени назад жизнью, словно спящая в лесу царевна, разбуженная живой водой. В ту минуту было бы странно удивляться, если бы кто-то увидел стражников на башнях и услышал звуки боевых труб, зовущих к вылазке из ворот дворца византийских деспотов[49]…

Вид города вызывал у меня восторг, который испытывает ребенок, когда ему рассказывают сказку. Все здесь было для меня источником радости и поводом к игре воображения. Даже убогие деревянные бараки у подножья холма Мистры, где завтракают посетители, расцвели вдруг розами, лилиями и покрылись виноградными лозами, декоративно повисшими там на столбах, словно на японских эстампах. Поющие рядом с ними воды, падали в мраморный античный саркофаг с рельефными изображениями вакханок, а крестьянский мальчик, с комичной серьезностью предлагавший стать нашим проводником, из-за своих больших башмаков, лица состарившегося и больного водянкой младенца и странного гнусавящего голоска казался не настоящим человеком, а маленьким демоном из сказок.

Наше путешествие среди идущих вверх каменистых улочек Мистры только продолжило сказку вместо того, чтобы разрушить ее очарование. Все стало молчанием, светом и цветами, которые поглощали окружающее – заполняли огромные дыры развалин, украшали дворы, карабкались к зубцам крепостных стен и скапливались у нас на пути, словно некий веселый микроскопический народец. Наши взгляды оставляли цветы, чтобы обратиться к другим цветам – мраморным, изваянным на двери, на балконе, на окне византийского дома.

Мы шли туда, куда нас вели дорожки, останавливаясь в церквях, бывших достопримечательностями Мистры. Их много, и они настолько нежно-прекрасны, что хотелось гладить их. Снаружи все они сохранились в неприкосновенности. Рассеянные то тут, то там, они придают одноцветности развалин несколько приятных нежных ноток красной черепицей своих куполов, заимствовавших со временем цвет у увядших роз. Ни одна церковь не похожа на другую, и при этом размеры у всех их столь утончены и гармоничны, что вызывает удивление, как это византийцы, изображавшие на настенных росписей Бога и святых столь сухими и грозными, строили такие нежные и изящные храмы. Все они небольшие, с легкими куполами, с тонкими колоннами в оконных проемах, с замечательно декорированными фасадами и вызывают в памяти средневековые рельефные, покрытые золотом и эмалью шкатулки, в которых владетельные дамы хранили украшения. Изнутри большинство церквей разрушено, чудесные фрески наполовину стерлись; там, где был некогда мраморный пол с мозаиками, проросла трава; купол зачастую продырявлен в верхней части, но просматривающееся через отверстие голубое небо настолько светло и в нем столько от Евангелия, что даже разрушенные и недействующие пустынные церкви сохраняют всю свою религиозную атмосферу.

Из церквей Мистры две остаются действующими до сих пор. Это стоящие под охраной неподвижных кипарисов Митрополичья и Всецарица, но и в них что-то остановилось в прошедшем времени. Во второй из них мы даже встретили двух монашек, двух сестер, словно пришедших к нам из глубины веков. Они уверяли, что происходят ни много, ни мало из знаменитой флорентийской семьи Медичи и в доказательство объяснили, что их греческая фамилия Иатраку является дословным переводом латинского Medicis! Удалившись от мира к средневековой Всецарице, они рассказывали о ее основателе так, будто он только что умер, и сообщили нам о прошлом Мистры множество перепутавшихся между собой и в большинстве своем фантастических сведений. При этом одна из них, более разговорчивая, даже написала соответствующую монографию, полную преимущественно самых ужасных противоречий…

Прогулка по холму привела нас к Деспотикону – дворцу, из которого деспоты Мистры, сыновья и братья византийских императоров, устремлялись отвоевывать Пелопоннес у франкских правителей.

Из всех развалин Мистры этот дворец самый разрушенный. От него не сохранилось ничего, кроме глыб стен и центрального двора, арки которого опирались на изящно изваянные колонны и были украшены настенными росписями.

Если судить по величине развалин и по обломкам украшавшего его мрамора, некогда этот дворец отличался необычайной роскошью. Однако теперь развалины эти столь жалки, что даже представить себе невозможно, каким был дворец, когда здесь проживали прославленные Кантакузины и Палеологи, принесшие в Мистру роскошь и обычаи византийского двора, своих дам в драгоценных шелковых нарядах и с потрясающими ценнейшими украшениями, своих придворных и телохранителей. Наше сказочное путешествие внутри крепостных стен Мистры могло бы закончиться разочарованием, если бы с высоты лежащего в развалинах Деспотикона, словно из орлиного гнезда, нашему взору не открылся вид, напоминающий мечту. Внизу простиралась Мистра с ее крепостными зубчатыми стенами и высокими башнями. Расстояние придавало ее неподвижности и тишине смерти обманчивое впечатление жизни, полной сосредоточенности и ожидания: она словно надзирала за простиравшейся внизу бескрайней равниной, которая искрилась водами и сиянием молодой зелени, словно ожидая увидеть, как издали явится сияющее зрелище закованных в железо всадников с флагами и сверкающими копьями, увидеть и торжественно зазвонить в колокола, если это друзья, или поднять по тревоге стражу, если эти всадники окажутся франкскими рыцарями или венецианскими наемниками…

Но ничего не происходит. Для Мистры все прошло уже много веков назад, и с залитой светом равнины до ее торжественной тишины не поднималось ничего, кроме мирного блеяния овец…