Те, кто еще не летал на самолете, представляют себе полет как нечто весьма поэтичное. «О, как это прекрасно», восторженно говорят они, «оторваться от мира, скользить в беспредельной безмятежной тишине небесных высот, словно во сне, и пьянеть от ощущения космоса!…» Так представлял себе полет и я. Однако в действительности полет – нечто иное, по крайней мере, в первый раз, в первую четверть часа прежде всего. Прекрасно, конечно же, находиться между небом и морем, видение мира совершенно новое и поэтому привлекает наше любопытство, но есть и кое-что неприятное. Волшебство полета начинается с того момента, когда к нему привыкают…
Покинув Афины ради большой поездки по Пелопоннесу, я совершил полет в Патры на гидроплане «Аэроэкспресса». Это было мое первое воздушное путешествие, и я объявил о нем друзьям и знакомым с некоторой гордостью… естественно, смешной после того, что совершил Линдберг[50]… или даже без этого, однако простительной, поскольку не все люди вверяют себя самолету. В действительности же, прибыв в Фалер, чтобы сесть в аэроплан, я почувствовал прежде всего некое странное волнение, пробежавшее, словно мурашки после онемения, по всему телу. Было утро, сияло солнце, но дул сильный западный ветер. Море волновалось, и гидроплан, на котором мне предстояло отправиться в путь, прыгал на волнах у Фалера, словно ореховая скорлупа. В мысли мои стали приходить картины крушений аэропланов, которые я тщетно старался прогнать. Я даже не думал, что после чтения описаний таких катастроф в памяти моей сохранится столько ужасающих подробностей… С довольно сильной ностальгией я вспоминал все другие средства передвижения – поезда, автомобили, мулов… Однако отступать было уже поздно: я стал бы посмешищем. Впрочем, испытываемый мною страх, не был такого рода, который вызывает оцепенение. Сколь странным это ни покажется, это был некий увлекающий страх, который заставляет человека приблизиться к самому краю пропасти, да еще и наклониться над ней, несмотря на головокружение и благоразумие, заставляющее вернуться обратно…
В кабине гидроплана было четыре пассажира. Один был англичанин с флегматичностью людей его страны: этот полет был для него, конечно же, не первым. Он совершенно спокойно уселся в свое кресло, вставил в уши вату, и в момент, когда у нас над головами закрыли с сухим стуком люк кабины, изолируя нас от внешнего мира, он раскрыл иллюстрированный журнал, тогда как я почувствовал, как от этого стука сердце мое внезапно замерло, как тогда, когда над мной закрылся люк подводной лодки и началось погружение… Конечно же, я этого ничем не выказал, оставшись дожидаться дальнейшего в состоянии агонии, которую старался скрыть, насвистывая мелодию собственной композиции: таралара, таралара…
Мелодия утонула в адском шуме пришедшего в движение мотора гидроплана. Вскоре гидроплан заскользил по поверхности моря. «Заскользил» не в прямом смысле слова: он двигался, ударяя по морю обоими своими «поплавками» в манере, напоминающей «русские горы» в луна-парке[51]. Из-за волнения на море взлет оказался затруднительным. Мы видели, как Кастелла[52] движется на нас с головокружительной скоростью, а мы не могли подняться, так что в какой-то момент казалось, будто нам предстоит разбиться о ее пепельно-рыжие скалы. Но тут внезапно удары «поплавков» о поверхность моря прекратились, гидроплан продолжал мчаться по прямой, но чувствовалось, что он стал легче. В течение одной-двух секунд мы поняли, что происходит взлет. Затем, глянув в круглые иллюминаторы кабины, мы увидели, как внизу под нами стремительно удаляются скалы, дома, дороги, люди, смотревшие на нас, запрокинув вверх лица. Мы поднялись в воздух…
Вначале насладиться новизной происходящего мешал непрестанно ударявший по голове оглушительный шум мотора, несмотря на всю вату, которой вы забили себе уши, но прежде всего мешало то странное неприятное чувство, которое вы испытываете всякий раз, когда гидроплан наклоняется то в одну, то в другую сторону или падает в так называемые «воздушные ямы». Это напоминает то чувство, которое испытывают, когда автомобиль спускается на полной скорости по большому крутому повороту асфальтированной дороги. Дыхание прерывается, ощущаешь удар кулаком под дых, руки инстинктивно хватаются спазматически за оба подлокотника кресла в страхе, что гидроплан падает… Страх, который я чувствовал, отражался, словно в зеркале, в других пассажирах: они инстинктивно сжимали зубы, невероятно широко раскрывали глаза, подсознательно делали нервозные движениями руками и ногами… Однако видя, что эти падения и повороты гидроплана повторяются, а то, чего опасались, при этом не происходит, возникшее беспокойство в конце концов подавляют. С этого мгновения полет становится невероятным, неописуемым наслаждением…
Возможно, тот, кому много раз случалось делать воздушные перелеты, в конце концов не будет ощущать уже никакого опьянения, как мой английский попутчик, который не замедлил закрыть свой журнал и уснуть. Я же, совершая свое первое путешествие по воздуху, жил тем счастьем, о котором говорит дю Белле в своем знаменитом стихотворении об Одиссее[53]. Некая фантасмагория очаровывала меня. Созерцание мира, словно с какого-то балкона, возвышающегося над миром, сообщает пьянящее чувство избавления и очаровывает своим своеобразием. Все выглядит так по-другому и в то же время так микроскопически!… Весь Саламин со всем многообразием его холмов, склонов и берегов вмещался в один-единственный взгляд. Пустынные островки были не больше каменных глыб. Подводные рифы казались под поверхностью моря желтыми губками. Пароходы, которые мы видели сверху с их трубами и расширившимися мачтами, похожие на удлиненные плоты, едва выступавшие над поверхностью воды, были какими-то смешными. А парусные лодки казались не больше тех, которые дети оставляют в водоемах парков… На море было волнение из-за сильного ветра, который дул, создавая на нашем пути ощутимое сопротивление, но с нашей высоты серо-голубой цвет моря и пена на волнах делали его похожим на большой голубой ковер с разбросанными по его поверхности клочьями белой ваты…
Гидроплан летел с большой скоростью, однако, поскольку не было ничего, чтобы с отлетом у нас возникло бы, как на земле, ощущение скорости, казалось, что мы движемся медленно, как черепаха. Скорость мы осознавали только когда видели внизу на море бегущую перед нами тень гидроплана, похожую на декоративного иератического сокола с египетских рисунков. А скорость была головокружительная, поскольку, едва закончив рассматривать кружева залива у Саламина, мы были уже над Агии-Феодори близ Истма…
Уже совсем избавившись от страха перед наклонами и внезапными «падениями» гидроплана, я, как зачарованный, смотрел через открытое окно у моего места, как перед моим взором разворачивается не один пейзаж, но вся Греция, лежащая передо мной словно географическая карта. Мы летели на высоте около пятисот метров. Земля у Истма была как желтоватое поле, на котором рассыпали цветную капусту – это были масличные деревья. Близ одного из них поставили шатер конической формы, который казался моллюском, впившимся в камень на пляже. У Истма не было ничего от величия и живописности, которые являются при проезде через него на корабле: это был ничем не примечательный канал, узкий и мутно-зеленый, а его стены казались не выше одного метра. Справа и слева, совершенно плоская земля, без какой-либо неровности, возделанная полностью по геометрическим чертежам, вызывала в памяти провинциальные скатерти, сшитые из кусков материи разного цвета. Вид белых домов с красными крышами в новом районе Коринфа вызвал у меня улыбку: казалось, будто я видел собранные все вместе в коробку крошечные кубики домиков, которыми играются маленькие дети… Коринф казался десятком прямых параллельных улиц с тремя большими клочками зелени посредине, а Акрокоринф[54], который я видел всегда остроконечным и крутым, предстал передо мной прижатой к земле незначительной горкой.
У Коринфского залива ветер прекратился совершенно. Гидроплан летел без перепадов, даруя нам божественное ощущение высочайшего наблюдательного пункта, с которого было видно весь мир. Справа была материковая Греция с лишенными растительности горами, которые казались издали фиолетовыми. Величественный Парнас терялся наполовину в облаках. Слева простиралось кружево побережья Пелопоннеса – ярко-зеленое с разбросанными то тут, то там деревнями и легчайшими выступами и впадинами в сочно-голубом море. За зеленой равниной была разделенная на поля рыжая земля, а вдали – хаос из горных масс, титаническое смешение ущелий, вершин, склонов, из которых одни были зеленоватыми, другие – пепельными, третьи – исцарапанные на протяжении веков дождями, словно ногтями. Это зрелище напоминало огромное увеличение одной из тех цветных географических карт, на которых показаны рельефно все формы поверхности какой-то страны…
Однако этой красоте была присуща и некая монотонность, поскольку с высоты, на которой мы летели, не было видно подробностей пейзажей, которые во время поездки по земле привлекательны своей сменой и разнообразием. Хаотические горы, зеленая полоса побережья, серо-голубое море – вся эта география непрестанно повторялась. Хотя полет продолжался всего один час и гидроплан летел с большой скоростью, еще до прибытия у нас уже исчерпалось ощущение оригинальности от обозрения с нашей надземной высоты. Ненасытность, с которой взгляд охватывал землю, уменьшилась. Впрочем, уже приобретенное нами впечатление безопасности подавило нервное возбуждение, и мы смотрели на лежащие внизу горы, море и берега с равнодушием ветеранов воздухоплавания. Наш английский спутник слегка похрапывал. Другой пассажир проверял свои записи. Мой сосед смотрел в направлении Патр. Мы были словно на железнодорожной станции…
И вдруг земля внизу под нами вытянулась двумя огромными языками, вдающимися глубоко в залив: я узнал Рион и Антирион. Мы пролетели как раз над Рионом, крепостные укрепления которого, башни и отделяющие его от суши каналы на мгновение порадовали взгляд. Видимые без высоты крепостные укрепления с зубцами и башни производили впечатление простых фундаментов разрушенной средневековой крепости… Затем мы разглядели вдали зеленую равнину, в глубине которой образовывали тусклую красную дымку крыши домов Патр.
Гидроплан начал спуск. Теперь мы могли разглядеть утопающие в обильной зелени загородные дома близ Патр – сады, скопления островершинных кипарисов, людей… Через пару минут казалось, что первые патрасские дома несутся на нас с головокружительной быстротой и мы разобьемся о них, словно пасхальные яйца. Простой оптический обман. Мы спускались, спускались и вдруг увидели, что летим стрелой на расстоянии одного метра над водами порта. Пароходы, яхты, лодки, порт, причал – все пронеслось мимо с быстрой молнии. Затем вскипание воды, сильное сопротивление, и морская вода с силой брызнула на окна нашей кабины. Мы приводнились.
Люк кабины открылся, словно дверь темницы при освобождении. Мы высунули головы наружу. Напротив была патрасская таможня, а собравшиеся у нее люди смотрели на нас любопытством. Я глянул на часы. Наше воздушное путешествие из Фалера до Патр длилось час с четвертью…