Никакая другая гора из всех виденных мной от Монблана с его вечными снегами, на которые не ступала нога человеческая, и до суровых испанских «сьерр», не произвела меня впечатления, подобного тому, которое я ощутил и принял, вынужден сказать это, всем сердцем, когда с высокого поворота автомобильной дороги к Спарте, я увидел Тайгет во всю его потрясающую высоту. Я никогда не думал, что существует гора столь характерная, столь личностная. Вид ее был недостижимо великолепен. Он предстает, опираясь на огромные, плотные склоны, которые напоминают опоры крепостных стен фиолетового и свинцового цвета, а его вершины в форме пирамид, прочерчиваются среди голубого неба совершенно ясно и жестко. Здесь нет, как случается у других высоких гор, меньших горных гряд, которые скрывали бы его наполовину и препятствовали бы охватить взглядом полностью всю его высоту. От долины Спарты, по которой течет, извиваясь змеей, Эврот и которая простирается морем зелени, Тайгет беспрепятственно встает прямой, прекрасный и могучий в гордом подъеме во всю свою высоту вплоть до покрытых снегами вершин. Представ таким, он не только производит впечатление величия, но и вызывает глубокое волнение. Его не представляют бездушным – некоей ледяной вечностью материи. Возвышаясь огромным и могучим, покрывая своей тенью пространную равнину, он кажется одушевленным существом, ее титаническим стражем, действительно, давая тот урок энергии и силы, который имел в виду Морис Баррес, когда увидел его, объясняя так военное чудо древней Спарты. Действительно, увидев его, понимают лучше, в совершенстве, что существовало это племя – гордое, потрясающе мужественное, воздержанное, суровое и воинственное, жившее здесь на равнине Спарты, никогда не ощущавшее необходимости укрепить стенами акрополи, чтобы укрыться в них в часы вражеских нашествий. Люди, видящие ежедневного этого Титана, которого назвали Тайгетом, и дышащие воздухом, который спускался с его вершин, люди, чувствовавшие не его тяжесть над из равниной, а его могучую высоту, в те грозные времена войн и небольших государств не могли не стать гордыми стальными воинами, не могли не поставить свое племя выше даже цивилизации Афин.

Еще не увидев Тайгета, я, как и все другие, считал это племя низшим, поскольку оно исчезло с лица земли, не оставив по себе ничего, что бы напоминало о его пребывании на земле, ни одного храма, ни одного произведения искусства. Но теперь я чувствую, что спартанцы «оставили» по себе памятник: это Тайгет, потому что, вдохновляемые его гордым видом, они возвысили душу свою до самой высокой его вершины, став с ним одним целым…