Утро на Афоне. Божественное весеннее утро!..

Ночная сонная и таинственная атмосфера монастыря Лавры рассеялась, как туман. Все было исполнено света, спокойствия и добра. Под ногами у нас лишенное волнения, совсем золотое, бескрайнее Эгейское море. Сочно-зеленые, радостные, усеянные полевыми цветами склоны. Глубокое, совсем голубое небо. Ни один звук жизни не нарушает очарованной тишины. Здесь не слышно ни колокольчика на шее у овцы, ни пронзительного крика птицы. Спокойствие обладает чем-то неземным. Нежный утренний воздух не доносит до веранды наших гостевых покоев со всеобщим обозрением ничего, кроме благоухания…

Напоенный светом большой многовековой монастырь прибавляет к общему спокойствию также свое собственное. Большинство монахов, уставших от всенощной в церкви, 86 должно быть, еще спят. Несколько черных силуэтов, неподвижных, словно вороны на ветке, сидят на балконах, свисающих снаружи на стенах монастыря, и созерцают светлый сон моря.

Свет и спокойствие. Бескрайний внутренний двор монастыря совершенно пуст. Пуст, как пустыня. Его плиты сияют на солнце, а между ними проросла трава. Не видно ни кошки, лениво потягивающейся на свету, ни птицы, рассекающей свет своей быстрой тенью. В центре двора небольшая византийская церковь с ярко-красными стенами и свинцовыми куполами закрыта и спит. У фиала, небольшого восьмиугольного сооружения с белыми колоннами и мраморной чашей посредине, где освящают воду на Богоявление, не слышно ни малейшего журчания текущей воды. Неподвижны и вершины двух высоченных кипарисов, посаженных тысячу лет назад святым Афанасием, основателем монастыря.

И все же в этом всеобщем беспристрастии нет никакой меланхолии. На свинцовые кровли старинных экзартим монастыря время наложило золотую патину; на ветхих деревянных балконах келий, опирающихся помостами о стены и кажущихся голубятнями, видны вазоны с цветами и зеленые фестоны виноградных лоз; с террасы гостевых покоев свисают декоративные фиолетовые грозди сирени. Наполовину выцветшие византийские фрески на фасаде старинной трапезной, где в минувшие века вкушали пищу монахи, составляют букеты живых радостных красок. Ничего не внушает той грусти, исходящей от старых вещей, которые все более разрушаются от времени. И даже каменные гробницы патриархов и епископов былых эпох, находящиеся на краю двора под небольшими арками, даже эти гробницы не порождают мысли о смерти. Спокойствие, обнимавшее все вместе со светом, было тем спокойствием, которое, преодолев смерть, соединяется с вечностью…

Все часы, проведенные нами в Лавре, были само спокойствие и сама тишина. Время от времени мы видели, как какой-нибудь монах выходит посидеть в своей голубятне или медленно 87 и бесшумно проходит по бескрайнему, поросшему травой двору. Однако они словно не замечали нашего присутствия или не обращали на него внимания. Никто не подошел поговорить с нами, спросить нас о мире и жизни. Здесь не было правила, обязывавшего, как в монастырях белых бенедиктинцев, где на всех стенах, на всех дверях, везде большими черными буквами начертан приказ: «Silentio! Молчание»… Здесь, так мне думается, было совершенное безразличие к миру, который покинули много лет назад и с которым прервали всякую связь. Живя в узком кругу прадавних религиозных форм и занимаясь исключительно мирными земными делами, где единственным созерцанием была смена времен года вокруг монастыря, а единственными событиями – смерть старцев, было естественно, что монахи стали чужды жизни прочих людей, их заботам и вопросам. Их мысль, должно быть, обрела сонное, механическое и монотонное движение мула, привязанного к вороту колодца, и все время вращалась вокруг одних и тех же вещей…

Даже предстоятели монастыря, хотя и более думающие, не ощущали, помнится, потребности спросить нас о чем-либо, когда в час нашего приезда провели нас в большой зал гостевых покоев, чтобы угостить приветственными сладостями и кофе. Они уселись с серьезностью римских сенаторов на стоявших в ряд стульях, усадили нас на стульях другого ряда, напротив, и, узнав в соответствии с обыкновением, как мы добрались и сколько времени собираемся провести в их монастыре, умолкли довольно, поглаживая свои патриархальные бороды и изучая нас взглядом, как посетители у врача, ожидающие своей очереди в приемной, изучают пришедших и усевшихся последними…

Мы оставили монахов Лавры пребывать в их расслабленности и молчании вскоре после полудня, после того, как ознакомились с монастырскими реликвиями. Предстоятели с той же торжественностью проводили нас к выходу, и в минуту, когда мы двинулись, многовековой монастырь слегка вышел из сонливости и приветствовал нас праздничным звоном колоколов. Их нежные гармоничные звуки всколыхнули нерушимую атмосферу и замолкли на светлых склонах горы…

Мулы отвезли нас вниз в ту же маленькую средневековую гавань, в которой мы высадились накануне. Там ожидала небольшая моторка, ни дать ни взять ореховая скорлупа, которая должна была отвезти нас в Ватопедский монастырь, находившийся в четырех часах плавания. Капитаном ее был высокий и тощий монах по имени Миаулис[41].

В ответ на наши сомнения относительно того, доберемся ли мы до места назначения на лодочке-развалюхе, Миаулис скорчил обиженную гримасу. Почему же не доберемся? Когда-то Миуалис ездил на ней даже в Фессалонику. Впрочем, все было в порядке. Бензин? Был. Погода? Погода была чудесная. Мотор? Работал отлично…

Мы погрузились в лодку, мотор заработал, и, потрескивая, мы вышли в открытое море.

Там мотор заглох. Мы удивились. Удивился и Миаулис. Он наклонился, осмотрел остановившийся мотор и решил:

– Должно быть, зажигание.

– Разве ты не говорил, что мотор в порядке? – спросили мы.

– Конечно же, был в порядке. Но теперь что делать? Это же творение рук человеческих. Починим.

Он нагнулся, вытащил бутылку узо[42], сделал несколько глотков и снова поставил бутылку на место. Затем он засучил рукава, вынул зажигание, поставил новое и крутанул мотор брашпилем. Мотор затрещал, но не завелся. Тогда Миаулис вынул новое зажигание и … поставил старое. Он снова крутанул брашпилем, но на сей раз треска не было. С ангельским терпением Миаулис снова поставил новое зажигание. А затем снова старое.

Эта работа продолжалась около четверти часа. Через четверть часа Миаулис разозлился. Он выругался, сделал жест заклятия мотору, утер пот, умылся и снова простер руку к бутылке с узо.

– Это чтобы не простудиться, – объяснил он. – Вогнал меня в пот дьявол…

И он снова, с тем же терпением и тем же незнанием принялся за исследование мотора, бормоча время от времени:

– Творение рук человеческих… Чего от него ждать!

Среди нас был англичанин, старый летчик и, следовательно, специалист по моторам. Он наблюдал до конца за стараниями злополучного Миаулиса, не вмешиваясь и флегматично куря сигару. Как признался нам англичанин впоследствии, он дожидался того мгновения, когда при одном из нервозных рывков брашпиля длинная борода Миаулиса запутается в нем… Этот англичанин, несомненно, был внуком того, который наблюдал за укротителем львов при всех передвижениях его цирка только ради того, чтобы присутствовать в день, когда один из львов бросится на укротителя и разорвет его…

В конце концов, в какой-то миг мотор заработал. Заработал так же необъяснимо, как и остановился. Больше всех удивился Миаулис. Он повернулся и посмотрел на нас, словно спрашивая: «Что это с ним?.. Снова работает?». Монах сделал вывод, что в дело вмешался дьявол, и, в последний раз послав жест заклятия мотору и плюнув на него, передохнул, сделав еще несколько глотков узо.

Тогда перед нами стали великолепно разворачиваться мысы, бухты, склоны и монастыри на этой стороне Афона. Один за другим монастыри Каракал, Филофей, Ивер, Ставроникита, Пантократор разворачивались у нас перед глазами, одни – на высоте сочно зеленых холмов, другие – на красно-черных скалах побережья и близ песчаных пляжей небольших живописных заливов. Мы видели их средневековые башни, свинцовые купола, бесчисленные балконы келий, высокие крепостные стены – их белую бескрайнюю безмятежность. Они проходили, словно видения, и исчезали за мысами, которые сменяли другие мысы. Отличающиеся друг от друга величиной и архитектурой, монастыри хранили в себе такие же вялые жизни, такие же старинные рукописи, такие же византийские настенные росписи, такую же атмосферу прошлого…

Моторка Миаулиса несколько часов скользила по светлому безмятежному морю. Наконец, миновав занавес последнего мыса, мы увидели, как перед нами открывается большой залив, посреди которого возвышалось множество красных и свинцовых кровель, куполов, башен и крепостных стен: это был Ватопед, самый богатый и самый большой монастырь Святой Горы.