В погруженном в спячку монашеском граде Афона, где традиции тысячелетнего прошлого хранят так же ревностно, как реликвии святых в монастырских ризницах, где в молитвах до сих пор поминают имена византийских императоров Никифора Фоки и Иоанна Цимисхия, и даже само время на старинных монастырских часах византийское[43], Ватопед, большой и богатый Ватопедский монастырь, с его необъятными угодьями, множеством экзартим и передовыми монахами, кажется еретическим или, по крайней мере, опасно либеральным. Ватопед обвиняют в том, что он открыл свои тяжелые врата модернизму, скандальному для места, преданного отречению и аскетизму. Каким именно? Ватопед принял новый календарь, установил электричество и… европейские туалеты, а также – смертный грех! – дважды нарушил старинный устав Афона, утвержденный хрисовулом Константина Мономаха и запрещающий присутствие существ женского пола в монашеском граде, позволив однажды некоей важной госпоже высадиться и подняться до монастырских ворот[44], где ей дали поклониться святым реликвиям, а другой раз – принеся внутрь монастырских стен… кур!

Представляется, что главным образом именно это, второе обстоятельство стало страшной проблемой. Другие монастыри донесли об этом в Министерство иностранных дел, требуя от него дать героическое распоряжение немедленно зарезать всех кур в Ватопеде.

Ватопед мог бы возразить в свое оправдание, что устав запрещает не только присутствие всякой женщины и всякого существа женского пола на Афоне, но и всякого ребенка или евнуха, всякого гладкого лица и что устав был уже давно нарушен всеми монастырями, поскольку везде проживают маленькие неофиты. Однако неизвестно почему Ватопед не привел в свою защиту этого оправдания. Он предпочел дать место гневу и зарезать всех своих кур…

Воистину, Ватопед – самый живой из монастырей на Святой Горе, самый цивилизованный, в котором посетителю предоставляют некоторые элементарные удобства и в особенности чистые простыни, постеленные на кровати, тогда как в других монастырях простыни пришиты к одеялу и меняют их не для каждого нового посетителя, но раз в месяц…

Кроме того, в противоположность вялости прочих монастырей Ватопед производит впечатление некоего большого улья. В его бухту заходят рыбачьи лодки, в ней присутствуют полицейские, ходят «светские» работники, монахи не запираются постоянно в своих кельях, а вид их не напоминает сомнамбул и призраков. Здесь можно видеть, как смеющиеся молодые монахи упражняются в том, как более гармонично звонить в колокола башни, как монахи спокойно беседуют у комнаты привратника, прохаживаются по берегу или совершают после обеда прогулку по прекрасному естественному парку в некотором расстоянии от монастыря.

Этот «парк» представляет собой овраг, в глубине которого протекает журчащая речка и который пребывает в тени высоченных вековых, увитых плющом деревьев. Монахи проложили романтическую дорогу, которая следует по всем извилинам оврага на протяжении двух километров и непрестанно проходит под куполом зябко подрагивающей листвы среди пьянящих запахов полевых цветов. Спокойствие здесь подрагивает от жужжания насекомых, шепота вод и соловьиных трелей. Сквозь открытые пространства листвы проглядывает вдали сапфировая монастырская бухта, гармонично раскрывающая объятия светлому морю. Это место, приятно волнующее чувства, напомнило мне своим очарованием сады наслаждения арабского дворца Гранады. На своего рода мысе в этой местности, напротив цветущего домика с фиалками, монахи устроили полукруглую террасу и поставили скамейки для отдыха. Во время одной из прогулок я увидел там молодого монаха, который сидел, углубившись в чтение. Книга, которую он читал, была не Синопсис, а «Три мушкетера»…

Мы оставались в Ватопеде три дня. С нами приехали и другие «миряне», чтобы провести Пасху в монастырском спокойствии Святой Горы, и таким образом большое крыло гостевых покоев обрело вид некоей гостиницы. Однако в нашей компании была также личность первой величины для Афона – адвокат, отстаивавший его весьма значительные экономические интересы, и поэтому нас окружили особой заботой. Питались мы отдельно от других, кофе, сладкое и узо подавали, как в кафе, а жили мы в самых роскошных комнатах гостевых покоев с собственной гостиной и балконом, выходящим на море.

Однако, кроме обычных ежедневных посещений того или иного распорядителя монастыря (которые мы должны были совершать сразу же согласно протоколу афонского этикета), никто из монахов не вступал с нами в общение даже здесь. Их кельи были закрыты, вызывая у нас любопытство. Единственным, с кем мы разговаривали, был гостинник, то есть монах, присматривавший за гостевыми покоями. Мы проводили время в медленных прогулках у монастыря, присутствуя на проникновенных службах Великой Седмицы и мечтая на балконе, откуда взгляд обнимал беспредельную, безмятежную и светлую картину моря.

На этом балконе я провел самые блаженные часы моего пребывания здесь, впитывая в себя мир всеми порами моего существа. Оттуда я видел рассветы над морем, которые были столь обворожительны, что превосходили даже рассветы на Кикладских островах, потому что к нежнейшим краскам неба и атласных вод присоединялись также весенняя зелень склонов и множество ароматов, которые доносил утренний ветерок. Однако библейскую безмятежность вечеров нарушало непрестанное оглушительное кваканье несметных лягушек, обитавших в большой цистерне под самыми гостевыми покоями. О, если бы монастырь, располагавший особым монахом для каждого послушания – привратником, гостинником, пономарем, выделил также и «лягушатника», обязанностью которого было бы бросать каждую минуту камень в цистерну для успокоения лягушек… Какая бы это была услуга слуху гостящих в монастыре «мирян»! Если только лягушек не держали нарочно для сокращения времени пребывания многочисленных во всякое время года посетителей монастыря.

Посетители Ватопеда представляют все категории и все национальности. Я пролистал толстенную книгу, которую монастырь ведет для записи имен, с впечатлениями. Какое разнообразие имен… и вздора! Здесь можно видеть подписи от Георга Английского и Виктора-Эммануила до безграмотных сержантов жандармерии Афона. Что же касается записей, то наиболее меня развлекла бахвальская запись Панкалоса[45], гласившая, что «главнокомандующий армии Гебра остановил на короткое время свой путь к Святой Софии (?), чтобы поклониться…» и т.п.

Ватопед не только самый богатый, самый живописный и прекрасно расположенный из всех монастырей Святой Горы, но также обладает самыми значительными реликвиями.

Эти реликвии хранят ныне ревностно, с большим вниманием и в полном порядке. Миновало то время, когда старинные византийские настенные росписи белили, когда моль пожирала драгоценные пергаменты, а разного рода пришельцы могли вырезать ножницами красочные миниатюры, украшавшие Евангелия и Псалтыри. Однако вплоть до сих пор наибольшей ценностью монахи считают реликвии святых: почерневшие черепа, человеческие руки и ноги, подаренные византийскими императорами и патрикиями. Они хранятся в золотых и серебряных дарохранительницах, украшенных драгоценными камнями, в форме реликвий, не имеющих никакой художественной ценности. Показ их паломнику происходит с большой торжественностью и проникновенностью. Пономарь с непокрытой головой и в расшитой епитрахили вынимает реликвии по одной из ящика и, поцеловав их сам, открывает крышку дарохранительницы и показывает вам часть ноги или руки (на которой сохранилась кожа, сухожилия, а иногда даже плоть!) и говорит торжественно:

– Поклонитесь!

Такие реликвии есть во всех монастырях Святой Горы. Я видел честные кресты, пояс, «который вышивала Богородица, когда носила Христа во чреве своем», частички смирны и ладана, принесенных волхвами в Вифлеемский вертеп, и много других подобных потрясающих вещей. Если я не мог ничем восхищаться, то потому, что видел однажды в Брюгге во Фландрии нечто beaucoup plus fort que ca: саму кровь, капавшую из ран распятого Христа, хранившуюся в бутылке с этикеткой!..