Близилась ночь, когда мы высадились на Святой Горе. Высадка произошла на старой арсане[39] – в старом порту монастыря Лавры: это микроскопическая бухта, вход в которую сужен стеной и защищен высокой башней с крепостными зубцами. Вид его представлял собой миниатюрную реконструкцию военных портов Средневековья, которые изображают на старинных эстампах. Атмосфера его, однако, не содержала ничего воинственного или недоверчивого. Времена пиратских набегов, вынуждавшие монахов держать стражу в башне арсаны, уже миновали. В вечерний час нашего приезда, когда на небе засиял изгиб молодого месяца, небольшая бухта была погружена в совершенную тишину и спокойствие и выглядела как неземные романтические причалы Беклина[40], к которым устремляются белые видения переселяющихся душ…
Единственными признаками жизни в бухте были слабый свет, открывавший красноватое отверстие в темной массе башни, да стук подков по мощенному булыжником причалу одного из ожидавших нас мулов. Казалось, всякая связь с миром, из которого мы прибыли, внезапно оборвалась. Раздражающие шумы, еще более раздражающие заботы, телесная и душевная усталость от жизненной борьбы – все это легко и быстро пало в то мгновение к нашим ногам, словно мантия, которой позволяют соскользнуть с плеча. Мы чувствовали, как наша душа раскрывается навстречу великому спокойствию Святой Горы, словно ночной цветок, и вдыхали тишину, как вдыхают чистый воздух, выходя из закрытого прокуренного помещения…
На причале нас встретили монах и… сержант жандармерии. Первого вместе с мулами прислал встретить нас монастырь. Второй пришел сам, чтобы увидеть людей. Он находился там уже шестнадцать месяцев, забытый начальством, и наше прибытие в пустыню арсаны, где находился его пункт, составляло для него… знаменательный знак в его жизни.
Долговременное пребывание в месте покаяния и молитвы привело к утрате воинственного и резкого настроя, присущего представителям власти: его волосы и борода отросли, движения стали вялыми, походка бесшумной, тон голоса понизился настолько, что, если бы вышестоящие забыли о нем еще на какое-то время, жандарм тоже стал бы монахом.
Монах и жандарм помогли нам сесть на ожидавших нас мулов, и подъем к монастырю начался…
Мы поднимались по неровной, мощенной булыжником дороге, извивавшейся змеей по склону густо покрытого растительностью холма, непрестанно двигаясь среди разросшихся грядок. В темноте мы не различали ничего, кроме их тени: должно быть, они были покрыты цветущими полевыми травами, поскольку все время у нас было ощущение, будто мы прокладываем себе путь среди ароматов.
Мулы поднимались с трудом, то и дело поскальзываясь на гладких камнях дороги. При каждом их поскальзывании вспыхивали яркие искры, светившиеся какое-то мгновение микроскопическими молниями в темноте.
Молчание ночи было полно шороха листвы и музыкальных шепотов невидимых ручьев. Мы продвигались молча, очарованные сладостной весенней ночью и неземным спокойствием. Ветерок ласкал наши лица и освежал душу. Как-то на повороте мы разглядели внизу под ногами неопределенное сияние бескрайнего простора Эгейского моря, и наше возрастающее отдаление от моря, по которому мы приплыли, все более усиливало ощущение, что мы покинули мир. Природа, молчание и ночь принимали нас, обволакивая, в свое лоно, словно постоянно меняющихся людей: для нас не существовало в мире ничего больше, кроме крика ночной птицы, благоухания горной мелиссы, журчания вод и неожиданных прыжков зайца по грядкам.
Неожиданно в спокойствии ночи медленно зазвонили колокола. Их сладостные звуки разливались по склонам, наполняя молчание и темноту библейским чувством. Мы посмотрели вверх и увидели, как высоко, над густой листвой поблескивают спокойные огни монастыря Лавры. Его исполинская черная масса в темноте казалась еще темнее. Мы приближались…
Мулы стали двигаться бодрее, мы проехали у покрытой плющом стены, затем у большого железного креста на квадратном постаменте и, наконец, спешились на плитах наружного двора монастыря.
Сторожевые ворота, вопреки правилу Святой Горы, оставались широко открыты для нас, а перед ними нас встречали привратник, гостинник и несколько старцев – все черные торжественные силуэты с длинными белыми бородами. На метопе ворот светилась, словно монастырский герб, большая лампада…
Когда мы миновали ворота и оказались внутри бескрайнего пространства монастыря, нам показалось, будто мы вступили вдруг в иной мир – в мир теней и прошлого. В темноте мы смутно разглядели византийские купола, глубокие арки, покрытые плитами низкие кровли старых зданий, террасы и балконы, составлявшие традиционный поселок, погруженный в глубочайшее оцепенение. Кое-где в окнах светилось несколько огней, однако столь убогих, что они не отбрасывали даже малейшего отблеска в темноту. Два высоченных кипариса в центре огромного пространства монастыря походили на неподвижных черных стражей этого глубокого оцепенения.
Можно сказать, что незримых обитателей этого места связывал некий тяжкий нерасторжимый обет молчания, давящий всюду в атмосфере. Ни одного голоса, ни одного шороха не долетало до нашего слуха. Весь монастырь был словно заколдован.
Проходя далее, мы видели время от времени какую-нибудь совершенно черную тень, сидящую на каменном выступе, тень с очертаниями человека и неподвижностью статуи. Это были старые монахи, причастные оцепенению своего монастыря. При нашем приближении они даже не приподнимали склоненную к груди голову.
Вдруг раздался какой-то странный стук – деревянный, сухой и повелительный, отзывавшийся в тиши монастыря, словно падающий в колодец камень. Мы инстинктивно повернули голову в его направлении, но темнота не позволила нам увидеть ничего. Спустя немного времени стук раздался снова и через такой же промежуток времени повторился опять. Казалось, будто некое таинственное скрывающееся за двумя вековыми кипарисами существо развлекалось тем, что приводило нас в недоумение. Однако нет: повелительный стук был призывом. Один из сопровождавших нас монахов пояснил, что так созывало на молитву ручное било.
И действительно, вскоре мы увидели, что какие-то черные тени выходят из келий и арок и шествуют, отдельно друг от друга, в одном направлении – к центру двора, где возвышалась громада византийской церкви. Некоторые из этих теней мы встретили по дороге к гостевым покоям: ни одна из них не поздоровалась и не взглянула на нас. Они ступали, словно во сне, шагами, не производившими совершенно никакого отзвука на плитах, проходили мимо нас немые и неземные, словно призраки, и исчезали во мраке церкви, будто поглощаемые кем-то…
Поев в гостевых палатах, мы тоже отправились на службу. В церкви царила та же атмосфера оцепенения, в которую был погружен монастырь. И сама служба была какая-то странная. Казалось, будто ее совершали в глубинах римских катакомб первые христиане, боявшиеся, что их могут обнаружить. Пение псалмов не поднималось к сводам церкви, которые освещал только совсем бледный дрожащий свет нескольких небольших свечей. В этом спокойствии было что-то леденящее и кошмарное. Скорчившиеся на своих скамьях монахи смотрели вперед стеклянным взглядом и даже не шевелились. Длинные бороды покоились у них на груди. В скудном отблеске свечей их неподвижные силуэты почти не отличались от византийских настенных росписей, которые изображали святых. Когда какой-нибудь монах покидал свое место, 85 чтобы поправить наклонившуюся свечу или сделать что-то связанное со службой, его движения были движениями тени. И вся служба ограничивалась тем, что два монаха монотонно повторяли по слогам нескончаемые псалмы по подсказке третьего монаха с гневной физиономией Саваофа, который то и дело раздраженно переходил с большой книгой в руках от одного церковного аналоя к другому…
Во всем этом, возможно, было много веры и подлинного благоговения. Однако я чувствовал полное отсутствие духовности. Ни в одном взгляде не сияло пламя, зажженное в средние века мистицизмом, ни одно лицо не было погружено в экстаз. Я смотрел на находившиеся передо мной неподвижные иератические образы монахов: взгляды их были невыразительны, старшим хотелось спать. Служба была для них формальностью и привычкой. Наследники византийского аскетизма, нынешние афонские монахи казались мне последними жрецами фараоновского Египта, которые еще могли читать иероглифы древних священных текстов, но уже не могли понимать их смысл…