«Мир, навязанный торжествующей силой в отношении беспомощности, никогда не может стать хорошим миром»2266, – указывал премьер-министр Англии Д. Ллойд Джордж, говоря о договоре в Версале, «В Германии все классы объединены мыслью о сопротивлении, – предупреждал он в 1922 г., – Национальная гордость делает их выносливыми и склонными к самопожертвованию»2267.
«Никакое своеволие, никакие совместные усилия никогда не смогут удержать на плаву такие нелепости, как мечта об огромной контрибуции, польская программа, надежда на аннексию Саара и т. д. По ходу событий для победителей опасность едва ли не больше, чем для побежденных, – предупреждал в 1923 г. премьер-министр Италии Нитти, – Тому, кто потерял все, нечего терять. Скорее всего, победоносные нации рискуют всем в нашей дезорганизованной Европе»2268.
«Германская молодежь, увеличиваясь в числе подобно наводнению, никогда не примет условий и требований Версальского договора», подтверждал в 1924 г. Черчилль, «дух Германии начинает наполняться мечтами о войне за освобождение, за отмщение»… «этот процесс в Германии может выйти из-под общественного контроля»2269. «Нет никакого сомнения…, – приходил к выводу английский историк Дж. Фуллер, – в том, кто и что вызвали к жизни Гитлера. Это Клемансо, бесконтрольный, но все контролирующий председатель мирной конференции, и его шедевр – Версальский договор»2270.
«Версаль бросил в почву дурное семя, – подтверждал генерал Вермахта К. Типпельскирх, – Из этого выросли все аргументы будущего немецкого диктатора, которые понадобились ему, чтобы своей демагогией увлечь за собой разочарованный немецкий народ…»2271. «Все, вместе взятое, что мы увидели на Версальских переговорах, – подтверждал член американской делегации, будущий шеф ЦРУ А. Даллес, – способствовало возникновению у немецкого народа чувства горечи, ущербности и обиды, что в конце концов привело Гитлера к власти и войне в Европе»2272.
Последствия этой войны начали беспокоить правящие дома Европы, задолго до ее начала. Опыт Первой мировой не оставлял у них никаких сомнений на этот счет: еще одна европейская война, указывал французский премьер-министр Э. Даладье, приведет к «полному уничтожению европейской цивилизации» и создаст вакуум, который смогут заполнить лишь «казацко-монгольские орды» и их «культура» советского коммунизма2273. В любом случае «экономическая система, так же как и социальная структура каждой вовлеченной в войну страны, – подтверждал президент США Ф. Рузвельт – несомненно, будет разрушена»2274. Война «может означать триумф сил большевизма на континенте, – убеждал британский посол Фиппс американского – Буллита, – необходимо пойти на любые жертвы, чтобы ее избежать»2275.
«Война в Европе может окончиться только установлением большевизма от одного конца континента до другого», соглашался Буллит, избежать этого, по его мнению, позволит примирение европейских держав, «оставит большевиков за болотами, которые отделяют Советский Союз от Европы. Я думаю, что даже Гитлер…, – писал Буллит Рузвельту, – примет Ваше предложение»2276.
В европейских столицах идея «примирения», в практической плоскости, постепенно трансформировалась в политику «умиротворения», которой они неуклонно следовали на протяжении всех 1930-х годов. И «ни постоянное пренебрежение Гитлером международными договорами…, ни отказ от соблюдения Версальского договора…, не препятствовали зарубежным странам заключать с ним соглашения, покуда, – отмечал вице-канцлер III Рейха Папен, – они видели в нем защиту от угрозы большевизма. «Умиротворение» – политика, выдуманная не в Германии»2277.
Основную идею политики «умиротворения» откровенно передавал премьер-министр Англии С. Болдуин: «Нам всем известно желание Германии, изложенное Гитлером в его книге, двинуться на Восток… Если бы в Европе дело дошло до драки, я бы хотел, чтобы она была между нацистами и большевиками»2278. В практическом плане политика «умиротворения», по словам британского историка Хобсбаума, строилась на «уступках за чужой счет»2279: