Точно так же, как растущий распад Европы представляет собой общую опасность, так и обновление уз солидарности является общей потребностью.

Первая мировая война и «Версальский мир»[77] коренным образом изменили облик Европы: до 1914 г. в ней царили континентальные империи, объединявшие разнообразные и непримиримо эгоистичные малые народы. Континентальные империи приносили им, прежде всего мир, без которого никакое развитие вообще невозможно. Мир, указывал на эту закономерность Адам Смит, является первоочередным условием для того, «чтобы государство превратилось из крайне примитивного в предельно богатое»¹⁷³⁸. Без мира все остальные постулаты процветания просто теряют смысл, поскольку становятся физически недостижимы.

Примером такой континентальной империи была «Австро-Венгерская империя, которая не без труда объединила одиннадцать разных народов, и этот союз вел к общему возвышению всех. Обширная монархия, результат медленного объединения насилия и административной мудрости, представляла собой, – по словам Нитти, – пожалуй, самую интересную историческую попытку разных народов установить общее правление и дисциплину на одной и той же территории. Успешно пережив самые страшные финансовые кризисы и залечив за полвека раны двух великих войн, которые она проиграла, Австро-Венгрия жила в стремлении объединить немцев, мадьяр, славян и итальянцев так, чтобы они не вцепились друг другу глотки»¹⁷³⁹.

Второй задачей, которую решали континентальные империи, являлось создание объемного общего «национального» рынка для тех стран, которые не имели возможности создать свои заморские колониальные империи. Для этих стран, определяющим для их развития, становился размер именно внутреннего «национального» рынка. Принципиальное значение рынка заключается в том, что в индустриальную эпоху, при прочих равных условиях, именно объем рынка предопределяет пределы роста производительности труда, а значит и темпы накопления Капитала, а следовательно уровень жизни и развития данного народа.

«Континентальные империи», при прочих равных условиях, позволяли реализовать «эффект масштаба», выводящий общую эффективность экономики на уровень недостижимый ни для одной из составляющих ее частей в отдельности. Наглядный пример тому давали Соединенные Штаты, которые еще на заре своего существования, «отказавшись от внутренних тарифов, получили крупнейший в мире единый рынок. Что позволило, – по словам Гринспена, – создать промышленность огромных масштабов, при этом регионы могли специализироваться»¹⁷⁴⁰. «Эффект масштаба» стал одним из ключевых факторов, обеспечивших опережающее развитие Америки.

«Дешевизна, – пояснял его преимущества «стальной король» Америки Э. Карнеги, – пропорциональна масштабу производства»¹⁷⁴¹. Еще большее значение имели «технологические достижения США, в том числе и в ресурсном секторе, – которые, как отмечал американский экономист П. Ромер, – иллюстрируют действие принципа роста отдачи от масштаба производства на национальном уровне»¹⁷⁴². В Европе эту закономерность в наиболее яркой форме продемонстрировал пример объединения Германии в 1871 г., после которого начался ее невероятный промышленный рост. За тридцать лет Германия обогнала в развитии все страны Европы, став ее экономическим и технологическим лидером.

В целом «до войны Европа, несмотря на ее большие подразделения, представляла собой живое экономическое целое, – однако сегодня ситуация изменилась, отмечал в 1922 г. Нитти, – Сегодня есть не только победители и побежденные, но и потоки ненависти, закваски насилия, жажда завоеваний, беспринципный захват сырья, осуществляемый жестоко и почти демонстративно во имя права на победу: ситуация, которая делает производство, не говоря уже о его развитии и увеличении, совершенно невозможным»¹⁷⁴³.

Переломным моментом стал «Версальский мир», который, с одной стороны, фактически санкционировал право войны, а с другой – разрушил «континентальные империи», в результате «национализм и частные интересы позволили проложить новые экономические границы»¹⁷⁴⁴. Это привело к резкому сжатию национальных рынков, и, следовательно, к обвальному падению их эффективности, что неизбежно вело к обнищанию населения и появлению огромного количества «лишних рук»:

«Нам угрожает опасность стремительного падения уровня жизни населения Европы, – предупреждал в этой связи в 1919 г. Кейнс, – для многих означающего настоящий голод…»¹⁷⁴⁵. «Европа, разделенная на тридцать государств, ежедневно видит, – подтверждал в 1922 г. Нитти, – как ее покупательная способность снижается»¹⁷⁴⁶. «Как только экономическое единство Континентальной Европы нарушается, – пояснял Нитти, – возникающая в результате депрессия становится неизбежной»¹⁷⁴⁷. Пройдет всего 9 лет и президент США Гувер придет к выводу, что основная причина Великой Депрессии, заключалась именно в «распаде европейской экономической и финансовой структуры»¹⁷⁴⁸.

Однако даже этот распад имел второстепенное значение, для судеб Европы: «Европа сможет восполнить свои потери в человеческих жизнях и богатстве. Время лечит даже самые болезненные раны, – пояснял Нитти, – Но она потеряла одну вещь, которая, если ей не удастся ее восстановить, обязательно приведет к ее упадку и падению: дух солидарности. После победы Антанты микробы ненависти развились и расцвели в особых культурах, состоящих из национального эгоизма, империализма и мании завоеваний и экспансии»¹⁷⁴⁹.

Основная проблема заключается в том, пояснял Кейнс, что возникшие по итогам «Версаля» «бессчетные вновь созданные новые политические границы создают между ними жадные, завистливые, недоразвитые и экономически неполноценные национальные государства. Экономические фронты были терпимы, так долго, как огромные территории были включены в несколько больших империй, но они будут нетерпимы, когда империи Германии, Австро-Венгрии, России и Турции разделены между двадцатью независимыми государствами»¹⁷⁵⁰.

Ограниченность «национальных рынков» второстепенных государств неизбежно приводила к радикализации их борьбы за выживание. Она выражалась, прежде всего, в том, что с окончания Первой мировой, отмечал в 1930-х. Мизес, «каждая страна вела непрерывную экономическую войну против всех остальных стран…»¹⁷⁵¹. Под эту борьбу сразу подводилась националистическая основа: «Промышленные группы легко пропагандируют защиту, – пояснял Нитти, – Любое ограничение конкуренции является долгом, будь то вчерашний враг или враг сегодняшнего дня, и поэтому величайшее зло защиты замаскировано под патриотизм»¹⁷⁵².

Крайний национализм стал основной формой общественных отношений в постверсальской Европе, теперь «стало модой оценивать человека исключительно по его национальности…, – отмечал этот факт в 1930-х гг. немецкий философ Шубарт, – Сегодня самым мощным разъединяющим принципом является национализм… Сегодня в число признаков добропорядочного обывателя входит обязанность безудержно прославлять свой народ и незаслуженно порицать другие. Если же кто-то не участвует в этом безумии и честно стремится к истине, он должен быть готов к упрекам… в недостатке любви к отечеству»¹⁷⁵³.

«Наблюдая разные национальности Европы, я встречал симпатичных людей во всех странах, – писал в те же годы Бердяев, – Но меня поражал, отталкивал и возмущал царивший повсюду в Европе национализм, склонность всех национальностей к самовозвеличению и придаванию себе центрального значения. Я слышал от венгерцев и эстонцев о великой и исключительной миссии Венгрии и Эстонии. Обратной стороной национального самовозвеличения и бахвальства была ненависть к другим национальностям, особенно к соседям. Состояние Европы было очень нездоровым. Версальский мир готовил новую катастрофу»¹⁷⁵⁴.

Основное «Зло заключается в том, – приходил к выводу Нитти, – что «версальские договоры» неприменимы или не могут быть применены без быстрого распада Европы…, возросли причины материальных разногласий, усилилось неравенство, усилилось разделение, усилились причины ненависти»¹⁷⁵⁵. После Версальского договора «все как будто ждут в полном вооружении новой возможности снова начать резню, – подтверждал в 1920-х гг. Ллойд Джордж, – Европа является кипящим котлом адской ненависти между народами. Могущественные люди… раздувают его пламя. Но не стоит критиковать Версальский договор, – оправдывался в 1923 г. Ллойд Джордж, – Положение вещей в Европе не находится в связи с договорами. В этом случае убийственнее является господствующее в Европе настроение взаимной ненависти…»¹⁷⁵⁶.

«Мир не изменился и не выучил ни одного слова из преподанного ему страшного урока, – пояснял Ллойд Джордж, – Подозрительность продолжает существовать между народами сильнее, чем до войны, ненависть между разными национальностями растет; повсюду делаются комбинации ввиду предстоящей войны…»¹⁷⁵⁷. «Малейшая обида или недоразумение, хотя бы и международного характера, вызывала ссору, а ссора почти всегда заканчивалась дракой. Это был настоящий дом сумасшедших. Крики сражающихся наций наполняли европейскую ночь и делали ее ужасной»¹⁷⁵⁸.

Великие принципы: права каждого народа на самоопределение, обернулись настоящим кошмаром для каждого из этих народов.

И в наибольшей мере это касалось даже не остатков побежденных метрополий прежних империй, а тех «карликовых империй», которые возникли на их остатках. «Эти страны, – отмечал Нитти, – задыхаются под тяжестью полученных даром уступок и тщетно ищут пути спасения от бремени, которое они не в состоянии выдержать»¹⁷⁵⁹; эти страны «слишком многого хотели, слишком многого добились и теперь не знают, как сохранить то, что у них есть»¹⁷⁶⁰. Проблема заключается в том, что содержание империи, особенно континентальной, требует огромных материальных, социальных и политических затрат от имперской нации. Вновь возникшие «карликовые империализмы» были не только неспособны физически, но и психологически не готовы, нести эти жертвы. Они не понимали сущность империи.

Наиболее яркий пример тому давала Польша, «которая, – как отмечал Нитти, – преследуя тщетные мечты об империи, находится на грани распада из-за явной нехватки жизненных сил и энергии, и с каждым днем все глубже погружаясь в нищету и разруху»¹⁷⁶¹; Польша «находится в состоянии перманентной анархии; потребляет, а не производит; платит долги с фантастической величиной и не знает, как регулировать поступления… Ей не удалось организовать собственное производство, и теперь она стремится разрушить производство своих соседей»¹⁷⁶²; Польша задыхается «от мании завоевания, которая является плодом мании величия и заблуждения»¹⁷⁶³.

* * *

Рост национализма в государствах Европы объяснялся не только резким ухудшением экономических и социальных условий хозяйствования, но и самими принципами межнациональных отношений, заложенных в «Версальских договорах»:

Повод для рассмотрения национального вопроса на Версальской конференции дали японцы, которые предложили внести во вступительную часть устава Лиги Наций свою поправку, состоявшую всего лишь из следующих слов: «…поддерживая принцип равенства наций и справедливого обращения с их соотечественниками». За японскую поправку проголосовало большинство комиссии. Но, как отмечал советник американского президента Хауз: «ни англичане, ни мы не могли принять» этого предложения¹⁷⁶⁴.

«Среди западных народов, – пояснял Хауз, – существуют… предрассудки друг к другу, как и по отношению к восточным народам. Нетрудно заметить, какое отвращение испытывают многие англосаксы по отношению к романским народам и наоборот. Такова одна из серьезных причин международных раздоров, и с нею как-то надо считаться»¹⁷⁶⁵. «Уклонение от прямого рассмотрения расовой проблемы грозит все большим и большим обострением расовой вражды, – предупреждал в ответ в 1922 г. ген. Головин, – Уже в настоящее время препятствия, чинимые Америкой и Австралией «желтой эмиграции», перевели возникающие споры из области обыкновенных международных конфликтов в сферу мировых принципов…»¹⁷⁶⁶.

Радикализация этих межнациональных конфликтов была заложена в саму основу «версальского миропорядка». «Система (Версальских) договоров не только мешает нам помнить, что война закончена, – отмечал этот факт Нитти, – но и определяет состояние перманентной войны. Клемансо прямо заявил Французской палате, что договоры являются средством продолжения войны. Он был совершенно прав, ибо война ведется более ожесточенно, чем когда-либо, а мир так же далек, как и прежде. Проблема, с которой сталкиваются современные государственные деятели, очень проста: может ли Европа продолжать свой упадок, не повлекший за собой гибели цивилизации?»¹⁷⁶⁷.

Радикализации националистических настроений в Европе, по мнению Черчилля, в немалой мере способствовали и благородные помыслы американцев: «Расхаживать среди масс дезорганизованных и разъяренных людей и спрашивать их, что они об этом думают или чего бы они хотели, – наиболее верный способ для того, чтобы разжечь взаимную борьбу. Когда люди помогают в таких делах, которых они не понимают и в которых они почти не заинтересованы, они, естественно, усиливают себе возвышенное и беспристрастное настроение. «Познакомимся со всеми фактами, прежде чем принять решение. Узнаем обстановку. Выясним желания населения». Как мудро и правильно все это звучит! И однако, прежде чем комиссия, в которой, в конце концов, остались одни лишь американские представители, проехала треть пути через обследуемые ею местности, – почти все заинтересованные народы подняли вооруженное восстание…»¹⁷⁶⁸.

Благородные помыслы американцев по насаждению демократии в Европе, подтверждал Нитти, приводили к прямо противоположным результатам: средства, предоставляемые Америкой, использовались «для продолжения анархии в Центральной Европе, беспорядков в Румынии, греческих приключений и насилия в Польше…, будет лучше, если всякая помощь вообще прекратится»¹⁷⁶⁹.

Но наиболее могущественным и решающим являлся тот факт, отмечает А. Уткин, что вообще весь «Версальский договор» строился «на стимуляции малых национализмов ради ослабления России и Германии. В результате яд национализма отравил несколько поколений, и вся истории XX в. оказалась историей, прежде всего, националистической безумной гордыни и слепой ненависти к иноплеменникам»¹⁷⁷⁰.

Интересы Лондона базировались на том фундаментальном принципе британской политики, который пояснял английский историк Ф. Поллок: «до тех пор, пока европейские державы разделены на группы, и мы в состоянии будем противопоставлять их одну другой, Британская империя может не опасаться своих врагов, кроме Палаты Общин…»¹⁷⁷¹. «Со времен Тюдоров и до 1914 г. Британия, – пояснял другой английский историк Дж. Фуллер, – стремилась сохранять равновесие сил, то есть разделять путем соперничества великие континентальные державы и сохранять равновесие между ними»¹⁷⁷².

С окончанием Первой мировой Британия обрела новые возможности для реализации своей вековой политики. Их предложил Версальской конференции профессор лондонской школы экономики Х. Маккиндер, который в туманных фразах изложил свои взгляды в 1919 г. в книге «Демократические идеалы и действительность». Идея Маккиндера сводилась к разделению России и Германии цепью независимых государств – лимитрофов: Польши, Румынии, Чехословакии, Эстонии, Латвии и Литвы. Образовавшийся ««баланс сил», – пояснял в 1930-е. гг. крупный публицист либерального толка Н. Энджел, – в действительности всегда означает стремление создать превосходство сил на нашей стороне… В этом весь raison d'etre «баланса сил». Принцип «баланса сил» означает в действительности требование превосходства… требование превосходства сил означает акт агрессии»¹⁷⁷³.

Политика противопоставления государств друг другу является разновидностью дешевой империалистической политики. Наиболее ярким ее выразителем являлся «Черчилль, который пришел в палату общин для того, – отмечал военный министр Великобритании Дж. Бродрик, – чтобы проповедовать империализм, но он не готов нести бремя расходов, налагаемых проведением империалистической политики… Это наследственное желание вести дешевую империалистическую политику»¹⁷⁷⁴.

Принципы дешевой империалистической политики известны со времен Древнего Рима. Их пояснял в своей работе, вышедшей в 1925 году, сотрудник Йельского университета М. Ростовцев: «в интересах растущей римской республики было не допустить появления на Востоке сильного политического образования, которое представляло бы угрозу Риму. Чем больше там происходило волнений, тем было лучше. Чем больше становилось число независимых государств, тем выгодней это было Риму»¹⁷⁷⁵.

«Римская интервенция на Востоке прошла несколько стадий развития». Одной из первых стало объявление независимости мелких греческих городов, которое привело «к тому, что их внутренние дела пришли почти в безнадежное расстройство». Одновременно, в «непрекращающейся яростной междоусобной борьбе» крупных государств, «Рим оказывал поддержку мелким государствам в их стремлении сломить мощь крупных противников, в первую очередь Македонии, Сирии и Египта»¹⁷⁷⁶.

«В экономическом отношении эти войны стали огромным несчастьем для греческого мира. И дело не только в том, что они привели к разорению огромных областей… Гораздо важнее то, что войны вынуждали все эллинистические государства, от мала до велика, сосредоточивать все силы на военных приготовлениях… Почти все (их) государственные доходы уходили на военные приготовления»¹⁷⁷⁷.

Интересы Парижа по форме совпадали с интересами Лондона, но имели свое содержание. Они, по словам Нитти, с одной стороны были нацелены на то, чтобы не просто «обеспечить безопасные военные гарантии против Германии, а в том, чтобы уничтожить ее, во всяком случае, разрезать ее»¹⁷⁷⁸; политика Клемансо в Европе имела «одну цель – сдержать Германию»¹⁷⁷⁹. С другой стороны, интересы Парижа определялись стремлением сдержать угрозу распространения большевизма за счет создания «санитарного кордона» из цепи националистических государств: «Если народы, особенно народы Польши и Богемии, до сих пор могли сопротивляться большевизму, то это происходило только потому, что им присуще чувство национализма, – пояснял официальный французский комментарий, – Если мы отнесемся пренебрежительно к этому чувству, оба народа окажутся легкой добычей большевизма»¹⁷⁸⁰.

Национализм, пояснял механизм его действия в 1939 г. немецкий философ В. Шубарт, переносил «разъединительные силы из вертикальной плоскости в горизонтальную. Он превратил борьбу классов в борьбу наций»¹⁷⁸¹. Эту идею национализма, еще в 1854 г. изложил в своем «Очерке о неравенстве человеческих рас», Ж. Гобино, который «искал идеологические (расовые) основания для той государственной формы, которая лишала бы пролетариат политических прав и обеспечивала стабильный фундамент аристократического правления»¹⁷⁸².

Именно эти принципы заложены в основу националистического государства, отмечал в 1902 г. Дж. Гобсон: «Современная классовая власть вызывает отчуждение и антагонизм между народами потому, что всякий правящий класс может удерживать свою власть, только поощряя антагонизм в международных отношениях…»¹⁷⁸³. И в раздираемых социальными противоречиями странах Европы 1920–1930-х гг. национальная ненависть раздувалась совершено сознательно, поскольку, пояснял Нойман, «агрессивная внешняя политика и подготовка к внешней войне предотвращают «пробуждение мышления и образование социальных групп»»¹⁷⁸⁴.

Именно все более нарастающая национальная вражда стала одной из тех наиболее могущественных сил, которые привели Европу к Первой мировой войне. «Что вызвало прошлую войну? – Вооруженная антипатия, соперничество и подозрительность между народами, – отвечал Ллойд Джордж, – Антипатии эти были основаны на исконных расовых распрях, подогретых воспоминаниями о недавних причинённых друг другу несправедливостях. Кельты и тевтоны не любят друг друга; славяне и тевтоны относятся друг к другу с подозрительностью…»¹⁷⁸⁵.

«Весьма опасно играть на человеческих страстях…, – предупреждал в 1923 г. Ллойд Джордж, – в этой дикой авантюре…: гордость, жадность, тщеславие, упрямство, злоба, национальный антагонизм, но так же и патриотизм, чувство справедливости, ненависть к злу и высокое мужество влияют на ход событий»… Они «играют на самых сильных человеческих чувствах. Они играют с огнем»¹⁷⁸⁶; «В то время как народы собирают, усовершенствуют и интенсифицируют свои взрывчатые снаряды, они так же уснащают повсеместно почвами минами легко воспаляющихся страстей, которые в один роковой день могут ускорить взрыв»¹⁷⁸⁷.

В Европе «все внимание несознательных еще масс направляется в сторону «патриотизма», – подтверждал Ленин, – массы кормятся обещаниями и прельщаются выгодами победоносного мира. Их питают иллюзиями…»¹⁷⁸⁸. Об итогах этого кормления уже в марте 1921 г. предупреждал Х съезд РКП(б), принявший резолюцию «О будущей империалистической войне», где указывалось: «буржуазия вновь готовится к грандиозной попытке обмануть рабочих, разжечь в них национальную ненависть и втянуть в величайшее побоище народы Америки, Азии и Европы…».

«Бедствия новой войны «будут в сто раз превышать потери последней войны…, – предупреждал в 1923 г. Ллойд Джордж, – целые города будут лежать в развалинах…, будущие вероятные враги работают… над изобретением и совершенствованием новых способов взаимоистребления, которые становятся все более ужасными»¹⁷⁸⁹; «завтрашняя война в десять раз превзойдет в бедствиях, вызванных Великой войной 1914–1918 гг.»¹⁷⁹⁰.

* * *

«Континентальная Европа находится накануне серии новых и более жестоких войн между народами, угрожающих уничтожить цивилизацию, – приходил к выводу в 1922 г. Нитти, – если не будут найдены какие-либо средства для замены нынешних договоров, которые основаны на принципе необходимости продолжения войны, системой дружественных соглашений»¹⁷⁹¹; «нельзя отрицать, что если вся Европа больна»¹⁷⁹².

Прошло всего полтора десятка лет после Версаля, а политическая карта Европы приобрела «неожиданный» для творцов «демократического мира» вид. Слова Г. фон Дирксена о Германии 1930-х годов – «милитаристы и националисты – вот кто отныне доминировал на политической сцене»¹⁷⁹³, можно было распространить почти на всю Европу¹⁷⁹⁴.

Австрия – диктатура австрофашизма Э. Дольфуса (7.03.1933),

Албания – де факто под протекторатом фашистской Италии, президент А. Зогу наделен чрезвычайными полномочиями (27.10.1925),

Болгария – фашистский переворот Бориса (9.06.1923),

Венгрия – профашистская диктатура адмирала Хорти (1.03.1920),

Германия – фашистская диктатура Гитлера (30.01.1933),

Греция – фашистская диктатура И. Метаксаса (4.0.8.1936),

Испания – фашистская диктатура П. Ривера (1922–1930), фашистская диктатура Франко (с 27.02.1939),

Италия – фашистская диктатура Муссолини (28.10.1922),

Латвия – правый переворот Ульманиса (16.05.1934),

Литва – правый переворот и диктатура А. Сметоны (19.12.1926),

Польша – военный переворот Пилсудского (12.05.1926),

Португалия – военный переворот Кармоны (1910), затем Салазара,

Румыния – диктатура Кароля II (02.1938), диктатура Антонеску (4.09.1940),

Словакия – фашистский режим Тиса-Тука 15.03.1939

Эстония – правый переворот и диктатура К. Пяста (03.1934),

Югославия – военная диктатура Александра I (6.01.1929).

Предвидя разрушительные последствия «Версальского мира», Кейнс предложил свой альтернативный проект, а именно: создать «союз свободной торговли, включающий Центральную, Восточную, Юго-Восточную Европу, Сибирь, Турцию, Англию, Египет и Индию, что может обеспечить мир и процветание мира, как и сама Лига Наций». Другие малые страны Европы так же могут присоединиться к этому союзу. «Я предполагаю некоторую критику, что подобные предложения повторяют предыдущую германскую мечту о Срединной Европе…, – отмечал Кейнс, – Наше отношение к подобной критике должно определяться нашей моралью и не безразличием к будущему международных отношений и миру во всем мире»¹⁷⁹⁵.

Кейнс был не единственным, кто предлагал подобные планы. Идеи создания «Соединенных Штатов Европы» выдвигались со всех сторон: в 1922 г. влиятельные европейские финансово-промышленные круги в 1922 г. организуют движение за создание Пан-Европейского союза. В 1927 г. немецкий философ М. Шелер начнет проповедовать необходимость Соединенных Штатов Европы во имя «вечного мира и пацифизма». Чечилль, в конце 1929 г., написал целую серию статей под названием «Соединенные Штаты Европы», в которых, анализируя «возможность создания союза теряющих свою мировую значимость государств Западной Европы, Черчилль приходил к выводу, что лишь объединение их потенциалов может позволить этим странам сохранить положение центра мирового могущества. Вставал вопрос, какие из европейских стран могли бы стать союзниками Британии?»¹⁷⁹⁶

Возрождение идеи Соединеных Штатов Европы, по мнению Троцкого (10.1929), было вызвано угрозой того, что «Америка будет вынуждать Европу стремиться ко все большей рационализации и в то же время будет оставлять Европе все меньшую долю мирового рынка. Это повлечет за собою непрерывное обострение трудностей в Европе…, под давлением Америки, европейские государства будут стремиться координировать свои силы. Это ведь и есть основной источник бриановской программы Соединенных Штатов (Европы). Каковы бы, однако, ни были отдельные этапы развития, ясно одно: постоянное нарушение мирового равновесия в пользу Америки станет в течение всей ближайшей эпохи основным источником кризисов и революционных потрясений в Европе»¹⁷⁹⁷.

Идею «Пан-Европейского Союза» министр иностранных дел Франции А. Бриан официально выдвинул в мае 1930 г., тогда он разослал лидерам европейских стран проект «Пан-Европы» без участия Великобритании и СССР. Наиболее активным сторонником планов создания Пан-Европейского союза выступил Папен. Франко-германское сближение поддерживали и крупные немецкие промышленники типа Тиссена, которые считали его «более важным, чем англо-германское, во всяком случае, в целях умиротворения Европы. Англия традиционно желала рассорить страны Европейского континента…»¹⁷⁹⁸.

Практическая попытка сближения Германии и Франции произошла в 1932 г., на Лозанской конференции, когда канцлер Папен предложил премьеру Э. Эррио компенсировать отказ Франции от получения репараций, «каким-либо крупным планом для всей Европы…»¹⁷⁹⁹. «Против франко-германского пакта выступила Великобритания в лице своего премьера Д. Макдональда, который заявил, что любой подобный пакт нарушает баланс сил в Европе»¹⁸⁰⁰. Эррио поспешил прервать переговоры с Папеном, «поскольку, – утверждал он, – Франция не может позволить себе пойти на риск разрыва с Великобританией»¹⁸⁰¹.

Это был тупик, о котором еще в 1922 г. предупреждал Нитти: в Европе «чувство национальности, искаженное и трансформированное в национализм, направлено на подчинение и подавление других народов. Никакое цивилизованное сосуществование невозможно там, где каждая нация предлагает вредить вместо того, чтобы помогать своим соседям. Распространение ненависти между народами повсеместно усложнило внутренние отношения между социальными классами и экономическую жизнь каждой страны»¹⁸⁰²; «сложившаяся ситуация является поводом для всеобщего беспокойства и угрожает как падением побежденных, так и почти неизбежным крахом победителей, если не будет найден способ восстановления морального единства Европы и солидарности экономической жизни»¹⁸⁰³; «практика, установленная Версальским договором, одинаково вредна, как для победителей, так и для побежденных, хотя, возможно, и в неодинаковой мере, но в любом случае готовит распад Европы»¹⁸⁰⁴.

* * *

В этих условиях, для предотвращения краха Европы, должен был появиться, какой то сверхнационализм, который бы загнал карликовые национализмы, пожирающие Европу и друг друга, в какое-то единое, имеющие перспективы развития сверхнациональное образование. «Европа, – пояснял Л. Троцкий, – не может развивать свое хозяйство в тех государственно-таможенных границах, какие навязаны Версалем. Она должна снять эти границы, иначе ей грозит полный экономический упадок»¹⁸⁰⁵, «суть нашей эпохи состоит в том, что производительные силы окончательно переросли рамки национальных государств»¹⁸⁰⁶.

Объединить грызущих друг другу глотки европейских национальных эгоистов, на добровольной основе не представлялось возможным, признавал Ллойд Джордж, причиной тому служит «ничем не сдерживаемая алчность наций, получивших свободу в результате победы, которая стоила огромных усилий и жертв великим державам»¹⁸⁰⁷. Для спасения Европы оставалось только применить силу.

И эту силу, этот сверхнационализм могла создать только Германия, поскольку именно «Германия, – подчеркивал Кейнс, – является несущим центром всей европейской экономической системы. Процветание Германии во многом обеспечивает процветание всей остальной континентальной Европы»¹⁸⁰⁸. Для самой Германии так же не оставалось выбора: «только – новая система рынков могла обеспечить процветание и будущее Германии, – пояснял Э. Генри, – Важнейшая задача заключалась в том, чтобы создать свою особую коммерческую сферу…, которая должна быть так же защищена извне и так же внутренне едина перед лицом заграничных конкурентов, как британский союз доминионов и колоний или новая японская империя в Восточной Азии»¹⁸⁰⁹.

Возвращение к доктрине «Срединной Европы», провозглашенной еще до Первой мировой войны, произошло, как отмечал в 1934 г. Э. Генри, с приходом Гитлера к власти: «в противовес панамериканской доктрине и доктрине британского содружества народов… Возрождается «доктрина Центральной Европы», Германская тяжелая индустрия идет снова по тому же маршруту, который привел к 1914 г.»¹⁸¹⁰.

Германский сверхнационализм был буквально взращён всеми европейскими национализмами. «Люди чувствуют, пожалуй, повсюду, – указывал, определяя свои цели, в 1936 г. Гитлер, – в особенности на этом континенте, где народы живут в столь тесном контакте, что должен быть установлен новый порядок. Его лозунгами должны быть: разум и логика, взаимопонимание и учет интересов партнера! Те, кто полагает, что над входом этого нового порядка может быть слово «Версаль», заблуждаются. Это было бы не краеугольным камнем нового порядка, а его надгробием»¹⁸¹¹. «Фюрер видит совершенно ясно, – записывал Геббельс в 1936 г., – Соединенные государства Европы под немецким руководством. Это выход»¹⁸¹².

Россия, как и накануне Первой мировой войны, не включалась ни в какие планы Единой Европы, наоборот она, по мысли канцлера Папена, должна была стать общей объединительной идеей для европейских народов: в 1932 г. на Лозаннской конференции Папен призывал французов сплотиться с Германией против советской угрозы. Англичан убеждал в том, что «мир и европейское равновесие можно было сохранить только при условии, что Британия и Германия приложат совместные усилия…»¹⁸¹³. Немцев Папен уверял в том, что «ухудшение наших отношений с Россией должно… привести к улучшению отношений с западными странами»¹⁸¹⁴.

Эти идеи полностью разделял Гитлер, который, поясняя цели своего похода на Восток, в 1941 г. провозглашал: «Европейское единство в результате совместной войны против России»¹⁸¹⁵. Этот лозунг, по словам немецкого историка К. Пфеффера, не остался без ответа: «Большинство добровольцев из стран Западной Европы шли на Восточный фронт только потому, что усматривали в этом общую задачу для всего Запада…»¹⁸¹⁶.