Экономика, основанная на неограниченном кредите, уже вызвала экономический коллапс, и продолжение таких отношений может оказаться фатальным.

Великая Депрессия обрушилась на Германию в то время, когда коалиционное правительство возглавлял лидер СДПГ Г. Мюллер (1928–1930 гг.). Предвестники кризиса появились уже в 1928 г., когда «производственные мощности Германии расширились до предела, магазины и универмаги ломились от разнообразных товаров. Но этот огромный ассортимент товаров не соответствовал скромным покупательным способностям населения. Противоречие это, – по словам имперского комиссара по трудоустройству в правительстве Шлейхера Гереке, – и стало причиной кризиса в Германии, который усугублялся событиями в США. Недостаточная покупательная способность населения была следствием безудержного стремления крупных концернов и предприятий извлечь в годы процветания максимальные прибыли. В то же время хозяева концернов держали заработки на чрезвычайно низком уровне. И тут не помогали ни переговоры, ни профсоюзная борьба. Наоборот предприниматели в специальном меморандуме потребовали дальнейшего радикального снижения заработной платы»¹²⁶⁵.

Оно произошло в 1928 г., когда Крупп возглавил объявленный рурскими промышленниками локаут, в результате которого были выброшены на улицы 250 тыс. рабочих, а после этого убедил правительство провести «чрезвычайное» снижение заработной платы на 15 %¹²⁶⁶. Этими мерами промышленники стремились сохранить прежнюю норму прибыли, в условиях начавшегося кризиса перепроизводства.

Его начало означал конец эпохи «синтетического» процветания Германии на американских кредитах. Комитет экспертов стран «союзников» по репарационному вопросу, под председательством О. Юнга, был создан 22 декабря 1928 г. На его первом заседании 11/12 февраля 1929 г. Шахт заявил о том, что Германия неспособна продолжать выплату репараций в прежнем объеме. Обрушение плана Даурса произошло в марте-апреле 1929 г., когда отток капитала сократил золотовалютные резервы Рейхсбанка почти на треть. План Юнга был подписан в 7 июля, а 24 октября началась Великая Депрессия.

Гр. 26. Доходность государственных ценных бумаг, % и золотовалютные резервы Рейхсбанка, млн. RM¹²⁶⁷

В 1930 г. более 50 % всех депозитов германских банков принадлежало иностранцам¹²⁶⁸. И с 1930 г. в ходе развивающегося кризиса, кредиторы начали требовать погашения краткосрочных займов¹²⁶⁹. Для предотвращения оттока капитала, Шахт был вынужден пойти на повышение процентных ставок, за которым последовало уменьшение капиталовложений, банкротство фирм и скачкообразный рост безработицы.

Сжатию рынка сбыта способствовала крайняя монополизация германской промышленности: уже в 1926 г., по данным правительства, уровень монополизации составлял: в добывающей промышленности – 98 %, в лакокрасочной – 96 %, в электротехнической – 87 %, в судостроении – 81 %, в банковском деле – 74 %¹²⁷⁰. Результатом монополизации, как отмечает американский экономический историк Х. Джеймс, стало «окостенение» экономики¹²⁷¹. Промышленность перестала реагировать на изменения спроса, даже несмотря на углубление кризиса монополисты не снижали монопольные цены.

Например, в 1931 г., спустя два года после начала Великой депрессии, у стального монополиста Vereinigte Stahlwerke производственные мощности были загружены лишь на 1/3, но он при этом снизил цены лишь на 8 % по сравнению с 1929 г. Такая же картина была в целом по промышленности: цены монополий снизились с 1928 г. по 1932 г. в среднем лишь на 16 %, в то время как цены малых и средних предприятий, не входивших в монополистические объединения, – более чем в 2 раза¹²⁷². Монополисты предпочитали сворачивать производство и увольнять рабочих, но не снижать монопольную цену. В итоге внутренний рынок оказался переполнен товарами, которые не на что было покупать.

Разорению малых и средних предприятий способствовала экономическая политика Веймарской республики, которая, в целях повышения конкурентоспособности германской промышленности, была направлена главным образом на поддержку крупных предприятий. В результате, по словам Х. Джеймса, политика правительства, по сути, стала «враждебна» ко всему среднему классу. Примером мог являться налог с оборота, который взимался с каждой сделки и потому бил в основном по малым и средним компаниям, и в меньшей степени касался вертикально интегрированных¹²⁷³.

Немецкая пресса обвиняла крупные немецкие банки – в том, что они дискриминируют малый и средний бизнес и выдают кредиты почти исключительно крупному бизнесу, причем на льготных условиях: в частности, крупные ссуды составляли более 3/4 всего объема кредитов, мелкие – всего лишь 3 %¹²⁷⁴. Кроме того, со стороны немецкого правительства предоставлялось много различных субсидий и компенсаций большому бизнесу, но совсем не предоставлялось государственных субсидий или компенсаций малому и среднему бизнесу¹²⁷⁵.

Последствия монополизации промышленности наиболее драматично проявились в сельском хозяйстве, где промышленные монополии вступали в «соревнование» с полностью конкурентной средой мелких фермеров. В результате монополизации промышленности, в течение всего послевоенного периода цены на сельскохозяйственные продукты росли медленнее, чем на промышленные товары. Увеличивающийся раствор «ножниц цен» стал одной из основных причин того, что если до Первой мировой войны средний доход немецкого крестьянина был на 20 % ниже среднедушевого дохода в целом по стране, то к концу 1920-х годов он был ниже уже – на 44 %¹²⁷⁶.

В результате, крестьянские протесты начались еще раньше, чем кризис в промышленности. В одной из демонстраций фермеров на севере Германии (1928 г.) участвовало 140 тысяч человек. Наступление Великой Депрессии усилило эффект «ножниц цен»: монопольные цены на промышленную продукцию снизились незначительно, в то время как цены на продукцию фермеров и крестьян упали почти в два раза¹²⁷⁷. «Состояние сельского хозяйства ужасно. Зимой будет катастрофа, – отмечал в своем дневнике в 1930 г. Геббельс, – Поля, поля колосья стоят высоко. Благословенный урожай! И вымирающее крестьянство»¹²⁷⁸.

Во время массовой демонстрации – в Бреслау (1931 г.) – фермеры закидали камнями рейхсканцлера Брюнинга. На митингах крестьян политика правительства осуждалась, как «антинародная». Начиная с 1928–1929 гг. возникли крестьянские террористические организации (называвшие себя «вервольфами» – оборотнями), которые организовывали сопротивление властям при сборе налогов и проведение террористических актов¹²⁷⁹.

За два года, с начала Великой Депрессии, уровень безработицы вырос в 2,5 раза и достиг 22,7 %¹²⁸⁰. И именно рост безработицы являлся все более грозной проблемой. Уже в январе 1930 г. Геббельс отмечал: «Во всем рейхе волнения безработных. Много убитых и раненых»¹²⁸¹. В то же самое время деньги, необходимые для спасения экономики, уходили на оплату репараций и долгов. Главная проблема, по мнению Папена, заключалась именно в репарациях: «ограбление германской экономики в течение длительного времени являлось серьезной ошибкой. Всякое нарушение экономического равновесия Германии делало бремя репараций непереносимым. Более того, было ясно, что такая страна, как Германия, чья экономика в сильнейшей степени зависит от внешнего мира, станет одной из первых жертв общего экономического кризиса»¹²⁸².

И в этих условиях социал-демократы, отмечал Папен, продолжали последовательно и неуклонно выполнять все «немыслимые требования победителей»¹²⁸³. Причем вопрос об отказе от выплат даже не обсуждался, проблема стояла только в том – каким образом? Именно «несогласие между партиями коалиции по вопросу о финансовых реформах необходимых для выполнения условий плана Юнга, привело, – по словам Папена, – к падению кабинета, возглавляемого канцлером-социалистом Мюллером»¹²⁸⁴.

Обострение кризиса привело к тому, что активность избирателей на выборах в Рейхстаг 1930–1932 гг. была необычайно высока 80–85 %. По итогам выборов в 1930 г. правительство возглавил представитель католической партии «Центра» Г. Брюнинг. «Его основной задачей, – по мнению британского историка Буллока, – было прекращение выплаты репараций. Он верил, что для этого необходимо было продемонстрировать странам победительницам стремление Германии исправить экономическое положение путем уменьшения бюджетных расходов и увеличения налогов, для выравнивания бюджета»¹²⁸⁵.

«Всемирный кризис ударил по Германии особенно сильно, – пояснял основы своей политики Брюнинг 16.10.1930, – Он поразил нас в момент морального смятения, явившегося следствием катастроф и разочарований последних нескольких лет. Мы стоим перед лицом очень серьезной ситуации… Основной задачей, как внутренней, так и внешней политики должно стать достижение национальной независимости, в отсутствие которой молодое поколение живет в полной неуверенности относительного своего будущего»¹²⁸⁶.

Дефляционные меры Брюнинга представляли собой лишь еще большее ужесточение консервативной политики предыдущего канцлера. К тому времени «количество безработных перевалило за миллион, а выплата пособий в размере 16,6 млрд марок в год, – по словам Папена, – оказалась совершенно недостаточной для избавления от растущей нищеты»¹²⁸⁷. Тем не менее, Брюнинг предложил воспользоваться чрезвычайным законом и дополнительно снизить пособия по безработице. Против этого восстали социалисты, заявив, что «правительство Брюнинга старается уничтожить основы существования демократического общества»¹²⁸⁸. Брюнинг не смог собрать большинства в парламенте, что привело к политическому кризису и новым выборам в сентябре 1930 г.

Брюнинг сохранил пост канцлера, а большинство в парламенте вновь осталось за социал-демократами, однако они «отказались вступать в правительство Брюнинга, вместе с тем они голосовали за его чрезвычайные законы, но отказывались брать на себя ответственность за них»¹²⁸⁹. Свой первый чрезвычайный закон, на основании 48 ст. конституции, направленный на «обеспечение устойчивости экономики и финансов», Брюнинг, при поддержке Гинденбурга, издал 1 декабря. Закон предусматривал предоставление уступок крупной промышленности и вел к конфронтации с профсоюзами. Другой антикризисной мерой стало предоставление многомиллионных субсидий юнкерам восточных провинций: 4,5 млн. акров земли к востоку от Эльбы было заложено, задолженность доходила до 2 млрд марок[62]. Если бы закладные были опротестованы, то пришлось бы пустить с молотка большую часть территории трех приграничных германских провинций¹²⁹⁰.

«Государство поддерживает не приносящих ему дохода аграриев…, – описывал ситуацию в стране в своем романе Э. Кестнер в 1931 г., – поддерживает предприятия тяжелой индустрии, их продукцию оно поставляет за границу по убыточным ценам, в пределах же своей страны продает выше ее стоимости на мировом рынке. Сырье обходится дорого, фабрикант сокращает заработную плату рабочим. Государство ускоряет снижение покупательной способности трудящихся налогами, которые оно не решается взвалить на имущий класс. Капитал миллиардами утекает за границу…», «государство и экономика все шире открывают доступ иностранному капиталу», «достаточно одной трещины и все это рухнет, если в один прекрасный день из обращения будут изъяты большие суммы, все мы пойдем ко дну – и банки, и города, и концерны, и государство»¹²⁹¹.

Но главную проблему представляла стремительно растущая безработица. И в июне 1931 г. Брюнинг предложил новый план, который предусматривал: национализацию за вознаграждение ряда разорившихся поместий, для переселения безработных; увеличение ассигнований на пособия по безработице; уменьшение жалования госслужащим; повышение налогов и сокращение государственных расходов¹²⁹². Борьба с безработицей требовала, прежде всего, денег на ее реализацию, а Брюнинг в то же самое время, по словам Папена, стремился «удовлетворить все репарационные требования союзников», что лишало его программу «всяких шансов на практическое выполнение»¹²⁹³.

Платежный баланс Германии к этому времени сводился следующим образом: Репарационные платежи, начиная с 11 ноября 1918 г. по 30 июня 1931 г., по оценке Репарационной комиссии, составили 20,78 млрд золотых марок¹²⁹⁴, плюс германские вложения за границей – 8,5 млрд марок¹²⁹⁵. Выручка состояла из 7,5 млрд золотых марок от продажи бумажных марок (до стабилизации валюты) и 25–27 млрд марок иностранных кредитов¹²⁹⁶.

Если брать период, начиная с плана Даурса, т. е. с сентября 1924 г. по июнь 1931 г. то: выплаченные репарации составили – 10,8 млрд рейхсмарок; сумма кредитов Германии – 20,5 млрд; прямые инвестиции в Германию – 5 млрд¹²⁹⁷. В то же время, общая задолженность Германии другим странам достигла 21,5 млрд марок, из них 12 млрд относилось к краткосрочным обязательствам¹²⁹⁸.

Выплата процентов по государственным и частным займам достигла 1,5 млрд золотых марок в год, в то время как доходы от экспорта составили лишь 1,2 млрд¹²⁹⁹. Разница покрывалась, главным образом, за счет золотовалютных резервов Рейхсбанка, размеры которых, по сравнению с летом 1930 г., к лету 1931 г. снизились с ~3 млрд до 2,6 млрд марок. С января по июнь 1931 г. золотовалютное покрытие марки упало с 55 до 40 %¹³⁰⁰.

Немцы отчаянно искали деньги в Лондоне, Париже, Базеле, Нью-Йорке. К этому времени, отмечает видный автор труда о германском кризисе Джеймс, «единственный выдвигаемый (немцами) аргумент был политическим и к тому времени уже довольно избитым: без американской помощи правительство Брюнинга падет и тогда на Германию опустится либо большевистский, либо нацистский террор»¹³⁰¹.

И в июне 1931 г., наряду со вторым чрезвычайным дефляционным указом, Брюнинг выдвинул агрессивное требование об отмене репараций¹³⁰². 20 июня Гинденбург, с подачи Брюнинга, обратился к американскому президенту Гуверу с просьбой о помощи, Гувер предложил объявить годовой мораторий по выплате репараций и межсоюзных военных кредитов, не касающихся коммерческих долгов. В дополнение, было подписано соглашение о приостановке краткосрочного коммерческого долга, при этом обслуживание долгов сохранялось¹³⁰³.

«Париж, возмущенный тем, что США поставили интересы своих кредиторов, выдававших долгосрочные займы, выше французских требований о репарациях, протянул с одобрением моратория до 6 июля. Этого, – по словам экономического историка А. Туза, – хватило для того, чтобы германская финансовая система потеряла сотни миллионов рейхсмарок в зарубежной валюте. Именно в этот решающий период банковский и валютный кризис слились воедино, что имело фатальные последствия»¹³⁰⁴.

Решающим моментом, по мнению американских экономистов Т. Фергюсона и Р. Темина, стало именно «заявление Брюнинга о том, что Германия больше не может выплачивать репарации»¹³⁰⁵. «Толчком к кризису, – подтверждает А. Туз, – послужила дальнейшая эскалация международных трений, вызванная действиями Брюнинга. В течение нескольких часов после агрессивного коммюнике германского правительства мировые финансовые рынки охватил страх того, что Брюнинг объявит односторонний мораторий, как на репарации, так и на обязательства Германии перед частными кредиторами. За следующую неделю резервы Рейхсбанка сократились с 2,6 млрд до 1,9 млрд рейхсмарок. Несмотря на шокирующий рост процентных ставок, объемы резервов неумолимо сокращались, приближаясь к минимальному уровню, требовавшемуся для «золотого обеспечения» валюты… Рейхсбанк уже столкнулся с полномасштабным валютным кризисом»¹³⁰⁶.

Гр. 27. «Крест Брюнинга»: золотовалютные резервы Рейхсбанка, на конец месяца и среднегодовая безработица¹³⁰⁷

13 июля произошло банкротство таких сверхгигантов, как Данат банк и Дрезднер банк, совокупные депозиты пяти крупнейших банков Германии сократились на ~40 %¹³⁰⁸. Правительство и Рейхсбанк были вынуждены приостановить работу германской финансовой системы. «13 июля 1931 г. экономический кризис со всеми своими опустошительными последствиями ворвался в Германию, – вспоминал М. Браухич, – Тысячи вкладчиков кинулись спасать свои сбережения. Закрылись двери банков, некоторые из них навсегда. Опустели кино, кафе, театры и увеселительные заведения. Казалось, все остались без денег. Тяжким бременем навалились на людей заботы о хлебе насущном»¹³⁰⁹.

Для предотвращения оттока капитала Центральный банк поднял процентную ставку до 10 %. Одновременно Центральный банк попытался накачать экономику деньгами, учитывая векселя, гарантом по которым выступал специальный акцептный банк, созданный крупнейшими банками, который за свои услуги добавлял 2 %¹³¹⁰. 15 июля Правительство объявило о новой системе валютного контроля, формально сохранявшей Золотой стандарт, но с установлением государственного контроля над импортом и национализацией иностранной валюты¹³¹¹. Отток капиталов и резкое повышение процентных ставок вызвало новое сокращение производства и рост безработицы.

17 июля «Брюнинг был приглашен в Париж. Франция, Великобритания и США предложили Германии заем в 500 млн. долл., под залог некоторых материальных ресурсов, а так же при принятии Германией обязательств в течение десяти лет не увеличивать военных расходов и не пытаться изменить отношения с Австрией. Брюнинг в ответ заметил, что экономика, основанная на неограниченном кредите, уже вызвала экономический коллапс, и продолжение таких отношений может оказаться фатальным»¹³¹².

По мнению американских экономистов Т. Фергюсона и Р. Темина, германский кризис 1931 года, носил субъективный характер: это «был валютный кризис, вызванным Брюнингом в ответ на политическое давление, оказанное на него и его сторонников»¹³¹³. Прямо противоположного мнения был Папен, который утверждал, что «личное бескорыстие Брюнинга, равнялось только его политической слепоте, которая толкала его на продолжение курса, направленного на удовлетворение всех репарационных требований в то время, когда внутренняя ситуация в стране делала такую политику гибельной»»¹³¹⁴.

Ключевое значение для Брюнинга имела проблема безработицы, которая с июня 1930 г. по июнь 1931 г. выросла на 1,2 млн. человек, достигнув 3,9 млн., что, по словам Гереке, в существующих условиях было для экономики Германии «катастрофой, последствия которой было трудно предвидеть»¹³¹⁵.

«Последствия разразившегося экономического кризиса, – приходил к выводу Ф. Папен, – было нельзя ликвидировать никакими силами»¹³¹⁶. Ничто «не могло скрыть того факта, – подтверждает Туз, – что Германии грозил крах»¹³¹⁷. Основная проблема заключалась в том, что экономический кризис, стремительно перерастал в политический. Уже начиная с 1930 г., Германия почти все время управлялась посредством президентских декретов, на основании ст. 48 Веймарской конституции. Число декретов по мере обострения кризиса увеличивалось, а число принятых рейхстагом законов уменьшалась. Возможность парламентских методов борьбы с кризисом сужалась, по мере истощения финансовых ресурсов государства (Гр. 28).

Гр. 28. Чрезвычайные декреты, принятые законыи валютные резервы, млрд марок¹³¹⁸

В сентябре 1931 г. Федерация германской промышленности в виду чрезвычайности ситуации предложила передать власть от парламента к авторитарному кабинету¹³¹⁹. Отчаянность ситуации передавало выступление Брюнинга в ноябре 1931 г.: «Грядущей зимой нашей важнейшей задачей будет не допустить, что бы вражда между партиями достигла взрывоопасного предела… Федеральное и земельные союзные правительства и муниципалитеты окажутся в следующем году перед почти непреодолимыми финансовыми проблемами. Налоговые поступления будут основаны на доходах 1931 г., сократившихся вследствие экономического кризиса, и, даже без бремени репараций, мы будем вынуждены в 1932 г. применить во всех отраслях деятельности еще более строгие меры»¹³²⁰.

Золотовалютное покрытие марки с июня по ноябрь 1932 г. упало с 40 до 25 %¹³²¹. Брюнинг считал, что проблему можно решить только путем национальной мобилизации и потребовал введения чрезвычайного положения, однако Гинденбург не решился на такой шаг, тем более правительство Брюнинга вызывало всеобщее раздражение:

«Канцлер сознательно обратился к дефляции. Он урезает оклады, пенсии, чем вызывает неудовольствие рабочих, служащих, пенсионеров. Он ввел контроль за ценами, который раздражает крестьян, контроль за банками, который злит финансистов, он ненавистен промышленности, так как потребовал снижения цен на сырье, установленных картелями. Все его ненавидят, – отмечал французский посол Ф. Понсе, – даже социал-демократы не скрывают, что держатся за него, исключительно по причине того, что бояться худшего»¹³²².

Объявление моратория на выплату репараций, не касалось американских долгов (по планам Даурса и Юнга), которые Брюнинг продолжал выплачивать самым «тщательным образом»¹³²³. «План Юнга, – оправдывался Брюнинг, – не является соглашением равных партнеров. Мы вынуждены уступить диктату»¹³²⁴. Неразрешенным оставался и вопрос репараций: когда в январе 1932 г. Брюнинг уведомил об отказе возобновить выплату репараций, парижские газеты затопила волна раздражения. Французский премьер П. Лаваль был вынужден уйти в отставку. Новый французский кабинет заговорил значительно более резким тоном: «Французская нация никогда не откажется от ее права на получение репараций»¹³²⁵. Дефолт Германии, по мнению авторитетного современного исследователя этого вопроса Ритчла, неизбежно повлек бы за собой военную интервенцию, как в 1923 г.¹³²⁶

30 мая 1932 г. Гинденбург отправил правительство Брюнинга в отставку.

Последним камнем в судьбе Брюнинга, по мнению британского посла Г. Рэмболда, стал план «переселения на земли разорившихся восточнопрусских поместий 600 000 безработных, т. е. 10 % от их пикового значения. «Учитывая малое плодородие почвы на этих территориях, он должен был выделить каждому переселенцу около 60 акров земли» или всего 36 млн. акров. «Тысячи семей, на протяжении столетий считавших эти территории своим домом, приходили в отчаяние от своей возможной будущей судьбы…»¹³²⁷.

Сам Брюнинг полагал, что стал жертвой пропаганды и демагогической агитации: «Современная техника пропаганды является более разрушительной, чем какое-либо оружие. Она препятствует осуществлению и конструктивных решений, эта опасная тенденция развития в условиях современной массовой демократии»¹³²⁸.

Крах правительства Брюнинга, предопределил не столько успех пропаганды, сколько неспособность либерально-демократического правительства справиться со все углубляющимся экономическим кризисом. «Судьба демократической партии, – отмечал этот факт Папен, – стала пугающим показателем направления, в котором движется общественное мнение… Теперь, когда формы демократической жизни быстро приближались к банкротству, количество членов демократической партии в парламенте сократилось до нескольких депутатов… Ничто другое не демонстрировало столь явно провал Веймарской демократии, как три последних трагических года существования этой партии, когда четыре ее представителя оставшиеся в парламенте, голосовали за гитлеровский закон об особых полномочиях»¹³²⁹.

Но Гинденбург еще сопротивлялся и воспользовался своим правом назначения канцлера, тем самым, превращая Германию в президентскую республику. Новым канцлером стал Ф. фон Папен, пользовавшийся доверием банков и биржи, широкой части промышленников и имперского сельскохозяйственного объединения. Он хоть и принадлежал к партии католического центра[63], однако позиционировал себя, как канцлера стоящего вне партий и, по его словам, придерживался политики «просвещенного консерватизма»¹³³⁰. Папен объяснял, что он понимал под истинно консервативными убеждениями: «наше убеждения требуют, что бы государство строилось на базе крепкой власти»¹³³¹. Министры его правительства «принадлежали людям исключительно консервативных убеждений, не связанных с политикой»¹³³².

* * *

Воззрения германской элиты на идеальное политэкономическое устройство Германии отражали настроения таких ярких ее представителей, как вице-канцлер Папен и стальной магнат Тиссен.

Экономический и последовавший за ним политический кризис привели к тому, указывал Папен, что «партийная политика потеряла значительную часть своего (смысла), когда возникла необходимость призвать нацию в целом для свершения огромного коллективного усилия… Под угрозой экономического кризиса мы должны порвать с коллективистскими теориями социалистов и предоставить возможность частным предпринимателям принять на себя долю ответственности в рамках законности и христианской предприимчивости»¹³³³. С практической точки зрения Папен предлагал «неработоспособную систему правления политических партий заменить государством, основанным на корпоративных принципах»¹³³⁴.

Тиссен объяснял необходимость поиска собственного пути развития неприспособленностью немецкого народа к демократии¹³³⁵ и призывал к созданию некого типа корпоративной монархии¹³³⁶, как к альтернативе «прежней реакционной» рыночной системе, одновременно предотвращающей наступление государственного социализма. Корпоративная система, с одной стороны, должна была способствовать созданию «крупных картелей позволяющих исключить чрезмерную конкуренцию и вражду между концернами…»¹³³⁷. С другой, – обеспечить такое устройство, где «частные интересы не наносят ущерба общественному благосостоянию…, – т. е. – Так же, как государство мешает людям воровать, оно должно обеспечить невозможность ситуации, когда частный бизнес эксплуатирует людей и причиняет вред обществу»¹³³⁸.

Идеологически корпоративная система, по идее, как Тиссена, так и Папена должна была базироваться на религиозных, клерикальных догматах католической церкви: «Нашей подлинной задачей была перестройка общества на основе принципов христианской морали»¹³³⁹. Неслучайно одним из условий поддержки Гитлера они оба выдвинули подписание конкордата с Ватиканом. В качестве примера корпоративной системы Тиссен приводил режим Муссолини¹³⁴⁰. «Корпоративное государство направляет и объединяет хозяйство, – поясняла в 1936 г. Popolo d'Italia, – но не ведет хозяйства, не заведует им…»¹³⁴¹. «Нанимая» Гитлера германские промышленники надеялись, что он создаст подобную систему¹³⁴².

Мечты Тиссена и Папена о собственном альтернативном пути развития Германии представляли собой некий вид неофеодализма – власти промышленной аристократии, опирающейся на религию и патернализм.

Этот выбор собственного, особого пути Реформации капитализма в Германии был продиктован не только противоборством с русским большевизмом, но и в еще большей мере неприятием англосаксонского либерализма. Известный немецкий экономист В. Зомбарт еще в 1915 г. в книге «Торговцы и герои» писал, что «германская мысль и германское чувство проявляют себя в единодушном протесте против всего, что может хотя бы отдаленно называться английской или западноевропейской мыслью и чувством. С величайшим отвращением, с отчаянием и возмущением германский дух восстает против идей восемнадцатого века – английских по происхождению. Каждый германский философ и даже каждый немец, думающий по-немецки, всегда решительно отвергают весь этот утилитаризм и эвдемонизм. Все, что в западных идеях связано с коммерционализмом, недостойно нас»¹³⁴³.

Указывая на особенности своей страны, видный немецкий политэкономист Ф. Лист в 1841 г., отмечал, что в отличие от британского индивидуализма, в Германии «между человеком и человечеством стоит государство, которое обеспечивает выживание этого человека»¹³⁴⁴. Цель немецкого государства, указывал Вильгельма II (1902 г.), определяется постулатом: «Свобода отдельной личности и ее стремление к саморазвитию, внутренне присущие нашей расе, сочетаются у нас с подчинением частного общему ради блага этого общего»¹³⁴⁵. Антагонизм между Германией и Англией, говоря словами О. Шпенглера (1918 г.) заключался в вопросе: «В будущем торговля будет управлять государством или государство торговлей?» И ответом было: «Пруссачество и социализм вместе выступают против влияния британского духа в Германии»¹³⁴⁶.

Для продвижения своих идей в мае 1933 г. Тиссен при поддержке Гитлера основал в Дюссельдорфе Институт сословий, где он намеревался подвести научную основу под идеологию сословного (корпоративного) государства. Однако вскоре события пошли совсем другим путем. В августе 1933 г. Р. Лей, руководитель Германского трудового фронта, создал две, конкурирующие с институтом Тиссена, школы: экономики и труда, занимавшиеся «основополагающими положениями по сословной структуре». Победа осталась за Леем, многие сотрудники тиссеновского института были брошены в тюрьмы и концлагеря.

«Гитлер обманул меня и всех людей доброй воли…, – заявит Тиссен, после своего побега из Германии в начале 1940 г., – Гитлер обманул нас всех»¹³⁴⁷. «Сильное государство, о котором я тогда мечтал, – пояснял Тиссен, – не имеет ничего общего с тоталитарным государством – или, скорее, с карикатурой на государство, созданной Гитлером…»¹³⁴⁸.

«Безработица не может быть упразднена экономическими комитетами, организациями, конструкциями и теориями», – отвечал на это Гитлер, – «Мы хотим восстановить приоритет политики, которая обладает обязанностью организации и руководства сражениями нации за свою жизнь»¹³⁴⁹.

* * *

В ответ, на назначение Папена канцлером, партия Центра потребовала передачи «ответственности за формирование правительства в руки Национал-социалистической партии»¹³⁵⁰. Папен пошел на компромисс, и в обмен на пассивную поддержку нацистами, 16 июня, под предлогом соблюдения принципа равенства для всех партий, отменил запрет на деятельность СС и СА, введенный 13 апреля Брюнингом. «Нашей задачей, – оправдывался Папен, – было постараться… усмирить нацистов путем раздела с ними ответственности за управление государством»¹³⁵¹. И уже на следующий месяц «Берлин кишел молодчиками из нацистских боевых отрядов, маршировавших под звуки бесчисленных гитлеровских оркестров», вспоминал о мае 1932 г. М. Браухич, «серый и безликий режим Веймарской республики тонул на глазах…»¹³⁵².

Идеалом Папена в политической сфере являлся двухпалатный парламент и двухпартийная система, как в США. Подобная организация, по его мнению, могла вывести Германию из политического кризиса. Папен последовательно боролся с «искажениями демократических принципов», которые, по его мнению, составляли сущность Веймарской республики. Однако, как отмечает сам Папен: «реформировать партийную систему так, чтобы убедить каждого подчинить свои личные или партийные интересы неотложным потребностям текущего момента, оказалось невозможным»¹³⁵³.

Основные причины радикализации политической ситуации крылись в продолжающемся обострении экономического кризиса и в неразрешённой проблеме репараций:

В июле истекал срок моратория Гувера, по приостановке выплаты репараций и военных долгов. За год, прошедший с его введения, золотые резервы Рейхсбанка сократились почти в 2 раза. Основная часть золотого запаса шла на погашение кредита, который, по словам А. Туза, представлял «собой не менее серьезную угрозу для уровня жизни немецкого народа, чем репарации, к тому моменту уже снятые с повестки дня»: ежегодно Германия должна была переводить за границу проценты и часть основного долга на общую сумму, приближавшуюся к 1 млрд марок¹³⁵⁴.

И 16 июня 1932 г., по инициативе Англии, была созвана конференция союзников в Лозанне, которая была последней из полусотни посвященных германским репарационным платежам. Однако переговоры сразу зашли в тупик: «Вы представляете, сколь невозможно мне, – указывал французский премьер Э. Эррио – Папену, – представ перед палатой, объявить, что Франция ничего не получит? Это немыслимо! Они меня тотчас же сровняют с землей»¹³⁵⁵. Британский премьер Д. Макдональд приводил еще один существенный довод: «Франция ни в коем случае не откажется от требования окончательной выплаты, в особенности в виду того, что Соединенные Штаты относятся отрицательно к вопросу об отмене репараций…»¹³⁵⁶.

Активного сальдо торгового баланса Германии не хватит для покрытия платежей по внешнему долгу, отвечал министр финансов Ш. фон Крозиг. Правда еще есть золотовалютные резервы в 990 млн. марок, однако «в золотое и валютное покрытие входят также краткосрочные кредиты, предоставленные Рейхсбанку иностранными банками. За вычетом этих сумм золотое и валютное покрытие составляет всего лишь 390 млн; этого резерва недостаточно для платежей, назначенных на 1 и 15 июля»¹³⁵⁷.

Папен, в свою очередь, объяснял Эррио и Макдональду, что его правительство является последним «буржуазным», которые они видят в Германии. «Если нам придется вернуться домой, не добившись никакого успеха, то на наше место придут левые или правые экстремисты». Эррио назвал этот аргумент шантажом»¹³⁵⁸. Именно позиция Великих демократий в Лозанне, приходил к выводу Папен, привела к тому, что у «последнего «буржуазного» правительства Германии просто не оказалось ни малейших шансов на существование и не было никакой возможности остановить поднимающуюся волну радикализма»¹³⁵⁹.

В итоге делегации Англии и Франции 9 июля пришли к решению прекратить, как получение репараций с Германии, так и уплату долгов союзников Соединенным Штатам. Конференция разрешила Германии выкупить ее репарационные обязательства на 3 млрд золотых марок в течение 15 лет и отменила все предыдущие обязательства по плану Юнга. Последнее слово оставалось за США, которые должны были или утвердить, или отклонить решение конференции, относительно военного долга союзников, а, следовательно, и германских репараций.

По возвращении с Лозанской конференции Макдональд и Эрррио были встречены аплодисментами своих парламентов, – конференция еще теснее сблизила Англию и Францию. Делегация Папена при возвращении в Германию была встречена «градом тухлых яиц и гнилых яблок»¹³⁶⁰. После Лозанны, Папен был вынужден ввести чрезвычайное положение и прямое правление в Пруссии и Берлине. В радиопередаче, предназначенной для Америки, Папен объяснил этот шаг тем, что его правительство «было вынуждено вмешаться в ситуацию из-за угрозы возникновения гражданской войны»¹³⁶¹.

Июльские выборы, как и предупреждал Папен, принесли сокрушительную победу фашистам, количество голосов поданных за них выросло почти в более чем в два раза с 6,4 до 13,7 млн. голосов. «Настоящая причина роста популярности нацистов, – указывал Папен, – заключалась в отчаянном состоянии германской экономики вкупе с общим разочарованием результатами Лозанской конференции»¹³⁶². Даже бывший командующий рейхсвера ген. Х. Сект, отдавший в 1923 г. войскам приказ подавить «Пивной путч», на этот раз рекомендовал своей сестре голосовать за Гитлера: «Молодежь права. Я слишком стар»¹³⁶³. Папен был вынужден пригласить Гитлера занять пост вице-канцлера, но Гитлер требовал все либо ничего.

В это время начались ожесточенные столкновения между фашистами и коммунистами. В июне 1932 г. с обеих сторон погибло более 80 человек, в июле – 86. Канцлер был вынужден перейти к жестким мерам. В июле после побоища в пригороде Гамбурга Папен распустил социал-демократическое правительство Пруссии. Представители СДПГ не сопротивлялись. Показательным был следующий пример, когда новый министр полиции Пруссии Брахт потребовал от прежнего социал-демократа Зверинга сдать дела, последний заявил, «что подчинится только насилию. – Какая форма насилия Вас больше устраивает? – любезно осведомился Брахт. – Пусть с наступлением темноты два полицейских офицера выведут меня из министерства, – ответил Зверинг»¹³⁶⁴.

Но главной проблемой была стремительно растущая безработица. 13 августа Гинденбург потребовал от канцлера немедленно приступить к широкой программе трудоустройства. Проблема заключалась в том, отмечал Папен, что «Мы были вынуждены начинать в крайне невыгодных условиях. Казна была в буквальном смысле пуста, и правительству только с большим трудом удалось выплатить государственным служащим жалование за июнь»¹³⁶⁵.

В основе программы борьбы с безработицей Папена лежали «особые процентные облигации («налоговые сертификаты»), обеспечивающие освобождение от налогов, при помощи которых предполагалось снабдить промышленность оборотным капиталом, поощрить создание новых рабочих мест и способствовать расширению производства[64]. Каждый дополнительно принятый на работу рабочий обеспечивал своему нанимателю уменьшение на 400 марок суммы взимаемых с него налогов. Дополнительные изменения в шкале налогообложения способствовали введению сорокачасовой пятидневной рабочей недели, за счет найма возможно большего количества рабочих». Для реализации программы было выделено 2,2 млрд. марок, полученных из внутренних источников. «Это, – отмечал Папен, – потребовало наших последних резервов»¹³⁶⁶.

Против выступили социалистические партии и президент Рейхсбанка Лютер. Папену пришлось пригрозить последнему, что он может обойтись и без него. Одновременно Папен направил усилия для подавления деятельности профсоюзов и движений безработных, выступил за снижение субсидий безработным, отменил «проекты Брюнинга» заселения помещичьих земель и продолжил политику финансирования задолженности помещиков.

Результаты антикризисной программы Папена выглядели многообещающе: после завершения сезонного спада безработицы (безработица в Германии обладала ярко выраженной сезонностью связанной с сельхозработами, с максимумом в декабре-январе и минимумом в июле, амплитуда достигала миллиона и более человек) в 1932 г. уверенный спад безработицы продолжился в сентябре, застыв на достигнутом уровне в октябре¹³⁶⁷. Ситуация выглядела настолько оптимистично, что ведущие экономические журналы и эксперты, в том числе Берлинский институт изучения деловых циклов, приходили к выводу, что процесс «сжатия» завершился¹³⁶⁸. «Немецкая экономика в 1933 г. вовсе не была кучей обломков, – подтверждает Туз, – В ней начиналось то, что вполне могло оказаться энергичным циклическим восстановлением»¹³⁶⁹.

Однако 12 сентября рейхстаг подавляющим большинством голосов принял, внесенный КПГ, вотум недоверия кабинету Папена. Это означало, что, кроме ультра правой Немецкой национальной партии А. Гугенберга, ни одна партия не поддержала экономическую программу канцлера¹³⁷⁰. Причина этого заключалась в том, что программа Папена, фактически приводила к стимулированию предложения на и так уже затоваренном рынке, что вело к его еще большему сжатию. Рано или поздно план Папена должен был с удвоенной силой обрушиться на его же создателей. Индикатором перемен стал отказ банков акцептировать «налоговые сертификаты»: «Рынок не готов с такой быстротой принимать предложенные ценные бумаги»¹³⁷¹.

Обстановку тех дней, передавал в своем дневнике Геббельс: «Во всем Рейхе вспыхивают частичные забастовки, правительство против этого совершенно бессильно… Потсдам!.. Шесть часов подряд марширует перед фюрером немецкая молодежь»¹³⁷².

Тем не менее, достигнутый успех антикризисных мер сулил, по мнению канцлера, многообещающий эффект на предстоящих выборах, которые Папен после сентябрьского роспуска рейхстага назначил на 6 ноября. Проблема, по словам Папена, состояла только в том, что у него не было своей партии. Британский посол Г. Рэмболд накануне выборов, в этой связи замечал: «люди, желающие поддержать правительство Папена, число которых в настоящее время растет, просто не знают за кого им голосовать»¹³⁷³.

На ноябрьских выборах партия центра и демократическая партия, на поддержку которых мог рассчитывать Папен, вместе набрали в сумме почти в 3 раза меньше голосов, чем нацисты и – в 1,5 раза меньше, чем коммунисты.

Папен попробовал договориться с Гитлером, но переговоры закончились безрезультатно. Канцлер приходил к выводу, что на создание коалиционного правительства не было никакой надежды. «Папен…, – доносил в Лондон Г. Рэмболд, – одержим идеей, что политические партии никоим образом не отражают мнение народа Германии и что страна в действительности выступает за авторитарное правление…»¹³⁷⁴. Эти выводы подтверждала «Deutsche Tagezeitung», которая 18 ноября 1932 г. писала: «После тринадцати лет партийных баталий народ ища спасения, до такой степени уверился в необходимости введения авторитарного правления, что даже партии, наиболее преданные парламентским принципам, более не видят в них решения наших проблем»¹³⁷⁵.

Надежда оставалась только на армию, и канцлер вступил в переговоры с военным министром Шлейхером: «Шлейхер не оставил у меня сомнения, – вспоминал Папен, – что он выступает в роли представителя армии – единственной оставшейся в государстве устойчивой организации, сохранявшей единство и свободной от политических распрей…». Однако, «в условиях… кризиса этот инструмент поддержания законности и порядка можно было удержать от вмешательства в угрожавшую стране гражданскую войну только при условии, что разрушающаяся партийная система власти будет заменена авторитарным правительством»¹³⁷⁶.

Папен был уже готов ввести диктатуру, но у него не было преданных боеспособных сил, необходимых для ее удержания: «… подробное исследование показало, – докладывал правительству Папена начальник Политического департамента военного министерства майор Отт, – что одновременная охрана границ и защита общественного порядка… находятся за пределами возможностей федерального и земельного правительств. В связи с этим правительству было рекомендовано воздержаться от введения чрезвычайного положения»¹³⁷⁷.

3 декабря 1932 г. Гинденбург заявил Папену: «я слишком стар и очень много повидал в жизни, что бы принять на себя ответственность за возникновение гражданской войны. Единственная оставшаяся у меня надежда – в том, что бы дать возможность попытать счастья Шлейхеру»¹³⁷⁸. Геббельс радостно замечал по этому поводу: «Канцлером назначен Шлейхер… Когда он падет, настанет наша очередь»¹³⁷⁹.