Нацистская партия пришла к власти… в результате порочного союза между самыми экстремистскими нацистскими заговорщиками, самыми необузданными германскими реакционерами и самыми агрессивными германскими милитаристами.

Толчок к созданию Порочного союза дало начало выплаты репараций, приведшее к гиперинфляции и оккупация французами Рура в январе 1923 г. – в ответ 8 ноября в Мюнхене начался «пивной путч»: рядом с Гитлером шел Людендорф. Именно в эти дни Геббельс принял окончательное решение примкнуть к фашистам: «Я впервые вижу Людендорфа, – писал он, – Это для меня потрясение… Людендорф национал-социалист… Людендорф устранил во мне многие скептические возражения. Он дал мне последнюю крепкую веру… Мы находимся с признанной элитой Германии…»¹¹⁶⁶.

В словах Людендорфа звучали проклятия в адрес тех, кто, по его мнению, привел Германию к подписанию Версальского договора: «Родина настолько обессилена миром, что не может сохранить существующее население»¹¹⁶⁷: «Каждому немцу предъявляется требование бесстрашно мыслить, мужественно действовать, самоотверженно подчиняться национальной дисциплине и забыть о собственном «Я», – призывал Людендорф, – Только таким путем возможно восстановить достоинство народа, что является необходимой предпосылкой для возрождения Германии. Это первая заповедь. Любовь к земле и к ремеслу, любовь к работе, неустанная творческая деятельность, железное прилежание и свободная инициатива в экономической жизни, учитывающая, однако, нужды людей, с которыми приходится совместно работать… Это наша вторая заповедь. Германец должен вновь стать сознающим свой долг, искренним, правдивым и отважным; должна установиться строгая нравственность. Это третья заповедь. Слова Фихте, что требование быть немцем равносильно требованию иметь характер, должны опять стать истиной. Только таким путем мы сможем вновь начать себя уважать, а только самоуважением мы можем принудить и других уважать нас»¹¹⁶⁸.

Реакционные круги представляли крупные баварские промышленники, которые на мюнхенском процессе в феврале 1924 г. подтверждали свое участие в систематической финансовой поддержке Гитлера. «Давали деньги потому, что (мы)…, – пояснял представитель союза промышленников Куло, – держались того мнения, что Гитлер – единственный человек, который призван освободить рабочих из когтей марксизма и перевести их в патриотический лагерь»¹¹⁶⁹. Другой круг реакционеров представляли «бывшие»: одним из первых внес в фонд НСДАП несколько млн. марок бывший император Вильгельм II¹¹⁷⁰. Принц Август Вильгельм («Ауви»), владел миллионным состоянием, накопленным благодаря «компенсациям», которые выплачивала Веймарская республика. Из этих средств Ауви, по словам О. Штрассера снабжал руководство НСДАП¹¹⁷¹. «Пожертвования» шли и от принцев Кобургского, Гессенского, Ольденбургского и Мекленбургского¹¹⁷².

После неудавшегося Мюнхенского путча, Порочный союз продолжал привлекать в свои ряды новых сторонников: в 1927 г. в НСДАП вступили директор могущественного «Рурско-Вестфальского угольного синдиката» Э. Кирдорф и стальной магнат Ф. Тиссен¹¹⁷³. С этого момента, по словам Э. Генри, Тиссен – «главный патрон и подлинный вдохновитель гитлеровской партии»¹¹⁷⁴. Однако, несмотря на все усилия могущественного порочного союза, позиции нацистов становились все слабее. Так на выборах в рейхстаг в 1924 г. они получили 6,5 % (32 места), в 1928 г. всего – 2,6 % голосов (12 мест).

Но внезапно все изменилось. Показательным являлся пример «И. Г. Фарбениндустри» – «синтетического Рура» – 130 тыс. рабочих до кризиса, с капиталом более 1 млрд долл. Его глава К. Дуйсберг, – по словам Генри, – был горячим сторонником Веймарской республики и финансировал две главнейшие демократические газеты «Франкфуртер цайтунг» и «Фоссише цайтунг». Директора треста были самыми влиятельными советниками и министрами Штреземана и Брюнинга. Но вдруг все перевернулось и «И. Г. Фарбен» стала одним из столпов нацистской экономики и политики. «Франкфуртер цайтунг», забыв о либерализме, стала глашатаем нацизма.

Переломным моментом стало начало Великой Депрессии. С этого момента деньги полились к нацистам рекой. О размерах денежных субсидий, которые получали национал-социалисты до прихода Гитлера к власти, можно судить по тому, что на содержание одних штурмовых отрядов, в которых в 1932 г. насчитывалось около 500 тыс. чел., по самым скромным подсчетам расходовалось в месяц не меньше 10–12 млн. марок¹¹⁷⁵. В январе 1931 г. Геббельс записывал: «Промышленники и мы все больше сближаемся. Они приходят к нам от отчаяния. Они должны лишить эту систему кредита»¹¹⁷⁶.

Была даже некая конкуренция, – кто больше помог Гитлеру: У. Манчестер, настаивает, что Гитлера привела к власти «Стальная империя Круппов». По мнению же Э. Генри: «Тиссен, властелин Рура, был главным режиссером германского фашизма»¹¹⁷⁷. «Тиссен, – пояснял Генри, – систематически финансировал все избирательные кампании национал социалистов. Он еще в 1929 г. пригласил Гитлера в Дюссельдорф на свидание с трехстами виднейшими промышленниками Рура»¹¹⁷⁸. В декабре 1931 г. а Ф. Тиссен внес в фонд НСДАП 100 млн. марок¹¹⁷⁹.

Существует и третья точка зрения, о силе которой говорит тот факт, что ее автор буквально уничтожил известного исследователя Веймарской Германии из Принстона Д. Абрахама¹¹⁸⁰, которому даже пришлось оставить профессию историка¹¹⁸¹. Эта точка зрения принадлежит историку Г. Тернеру, который опровергает ведущую роль крупного бизнеса в финансировании Гитлера, за исключением Ф. Тиссена и Э. Кирдорфа. Что касается Круппа то, по словам Тернера, он вообще был антинацистом. Основными источниками средств НДСАП, утверждает Тернер, были членские взносы, а так же взносы малого и среднего бизнеса¹¹⁸².

Действительно на первом этапе крупный бизнес держался в стороне от радикальных течений: Веймарская республика, за счет средних классов, удовлетворяла все его желания. «Первыми приверженцами национал социализма были выходцы из тех слоев общества, – отмечал немецкий дипломат Г. Дирксен, – которые первыми стали жертвой инфляции и экономического кризиса»¹¹⁸³. Жители социальных районов «наиболее пострадавших в ходе Депрессии…, – подтверждает британский историк А. Буллок, – обеспечили нацистам самый большой процент голосов на выборах»¹¹⁸⁴. Определяющей роль крупного бизнеса стала тогда, когда он оказался перед выбором не между Веймарской демократией и диктатурой, а между хаосом и порядком.

Свою помощь нацистам Тиссен объяснял именно тем, что: «Правительство не справлялось ни с осуществлением своих властных полномочий, ни хотя бы с поддержанием общественного порядка. Даже полиция не в силах была совладать с ежедневными мятежами и политическими уличными беспорядками. И я одобрял этот девиз. Для преодоления кризиса необходимо укрепить государственную власть», поэтому я «поддерживал Гитлера и его партию»¹¹⁸⁵. Несмотря на то, что часть историков ставит под подозрение подлинность воспоминаний Тиссена¹¹⁸⁶, они, тем не менее, с достаточной степенью точности отражают существовавшую ситуацию.

Но Тиссен был все же вторым номером в германской экономике, первое принадлежало – Круппу¹¹⁸⁷. Путь семьи Круппов приведший ее в нацистский лагерь описал У. Манчестер: «После долгих лет потерь финансовый 1931/32 год был отмечен потерей 30 млн. марок… Из 40 тысяч крупповцев в Эссене лишь 18 тысяч были заняты на производстве, да и они работали всего три дня в неделю. С наступлением зимы перспективы стали столь мрачными, что для экономии топлива Густав и Берта перебрались в 60-комнатный маленький дом, оставляя большую часть огромного владения без тепла»¹¹⁸⁸. В Германии царил хаос, демократическая политическая система не способна была, что-либо изменить. Выборы шли за выборами, но «слабое потерявшее доверие правительство ковыляло вслепую, в то время как народ все шел и шел на избирательные участки»¹¹⁸⁹.

Свои взгляды на выход из кризиса А. Крупп изложил в статье «Цели германской политики»: «Сентябрьский роспуск рейхстага показал, что политические партии самоустранились от всякой активной деятельности по повышению благосостояния народа и нации в целом, проявили себя неспособными к формированию и поддержке правительства, которое энергично и решительно практическими делами заменило бы теоретические рассуждения о возможности позитивных перемен»… поскольку «внутриполитическая ситуация не может более контролироваться политическими партиями», президенту фон Гинденбургу следует назвать «правительство, пользующееся его доверием…, которое примет удар на себя»¹¹⁹⁰.

В 1931 г. В Гарцбурге состоялось совещание представителей крупного бизнеса, Шахта, генералов рейхсвера, представителей «Стального шлема», образовавших, так называемый «Гарцбургский фронт», направленный на свержение республики. А. Гугенберг, лидер Национальной немецкой народной партии и по совместительству одни из директоров тиссеновской группы, предоставил в распоряжение Гитлера свой медиаконцерн¹¹⁹¹.

Летом 1931 г. представители тяжелой промышленности обратились к «Гинденбургу с требованием заставить премьера Брюнинга преобразовать кабинет и включить в него нацистских министров. Рейхспрезидент, по совету Дуйсберга, отказался выполнить это требование, но предложил Брюнингу расширить кабинет за счет правых партий, исключая, правда, членов нацистской партии. Правый кабинет был образован в начале октября 1931 г.»¹¹⁹². Тем не менее, Брюнинг был вынужден вступить в переговоры с Гитлером, а Й. Вирт, игравший ключевую роль при заключении Рапалльского договора и неустанно предупреждавший о растущей угрозе национализма, был вынужден покинуть пост министра внутренних дел.

Главное требование окружения Гинденбурга к Гитлеру: «Экономика должна почувствовать себя в полной безопасности»¹¹⁹³. Поясняя эти требования, Крупп уже после II Мировой войны говорил: «Экономика нуждается в спокойном поступательном развитии. В результате борьбы между многими партиями и следовавшего за этим беспорядка не было возможности для нормальной производственной деятельности. Мы, члены семьи Круппов, не идеалисты, а реалисты… У нас создалось впечатление, что Гитлер обеспечит нам необходимое здоровое развитие. И он, действительно, сделал это… Жизнь – это борьба за существование, за хлеб, за власть… В этой суровой борьбе нам нужно было суровое и крепкое руководство»¹¹⁹⁴.

Особенно щедро пожертвования пошли после январской 1932 г. программной речи Гитлера на конференции трехсот наиболее могущественных представителей делового мира Германии. Протекцию Гитлеру, в данном случае, оказал Тиссен, который позже признавал: «я действительно (в январе 1932 г.) связал Гитлера со всеми рейнско-вестфальскими промышленниками»¹¹⁹⁵. В том же январе Тиссен дал национал-социалистам 3 млн. марок в течение нескольких дней и организовал встречу Гитлера с фон Папеном¹¹⁹⁶. 22 марта 1932 г. Дж. К. Дженни, представитель Дюпона в министерстве иностранных дел, в своем докладе, подводил своеобразный итог: «Уже стало притчей во языцах, в Германии, что АО «Фарбен» финансирует Гитлера. Предположительно, так же поступают фирмы Круппа и Тиссена»¹¹⁹⁷.

По мнению Э. Генри, одной из главных причин резкой активизации Тиссена стал «Стальной трест»: «За полгода до последнего политического переворота в Германии становилось ясно, что само существование германского Стального треста (Ферейнигте Швальверке А. Г.), находится под ударом. Всякий, кто хоть сколько-нибудь знает современную Германию, поймет, что это значит. Еще до этого банкротство, сравнительно менее крупного предприятия – шерстяного концерна «Нордволле» с пассивом в несколько сотен миллионов марок потрясло всю систему германской экономики и привело к краху одного из ведущих банков – «Данат банка»… Теперь, однако, кризис угрожал уже самим основам германского хозяйства. Они ставили под удар предприятия, на которых работало почти 200 тыс. человек, которые поставляли на рынок 10 млн. т. стали ежегодно, (почти вдвое больше стальной продукции Англии) и половину всей германской угольной добычи. Земельные владения этой фирмы охватывали 134 млн. кв. м., ее железнодорожная сеть по протяженности равнялась линии от Парижа до польской границы, она имела 14 собственных гаваней и 209 электростанций; ее рабочие городки насчитывали 60 тыс. жилищ»¹¹⁹⁸.

Э. Генри имел все основания утверждать, что: «крушение «Ферейнигте Швальверке А. Г.» было бы национальной катастрофой». И вот ежедневная продукция упала с 25 тыс., до 5,4 тыс. т, добыча угля с 100 тыс. до 40 тыс. т. В последний день 1931 г. акции Стального треста, которые в момент его основания котировались в 125 % номинала, продавались за 15 % номинальной стоимости. Стальной трест спасло только вмешательство правительства. Последнее за 100 млн. марок скупило обесценившиеся акции главного акционера Стального треста, по цене в 4 раза дороже их рыночной котировки¹¹⁹⁹.

За приватизацию национализированных акций сразу же разгорелась конкурентная борьба между группами католическо-еврейской либеральной Вольфа и националиста Тиссена[56]. О. Вольф был сторонником создания континентального стального треста, путем слияния французских и германских предприятий, даже под верховенством Франции. Позицию Вольфа поддерживали правительства Брюнинга-Шлейхера. Тиссен так же был не против континентального блока, но только под началом Германии.

Однако бесконечные избирательные кампании истощили терпение тех, кто финансировал нацистскую партию. «Очень трудно доставать деньги, – записывал 15 октября в своем дневнике… Геббельс, – Все образованные и состоятельные господа поддерживают правительство». Тиссен заявил, что он больше не в состоянии делать взносы в фонд национал-социалистской партии… Геббельс был в отчаянии. «В аппарате воцарилось глубокое уныние, денежные затруднения препятствуют конструктивной работе, – отмечал он 8 декабря, – Мы все пали духом, особенно теперь, так как партия может развалиться и все наши труды пропадут зря». Три дня спустя он заносил в дневник: «Финансовое положение берлинской организации безнадежно. Одни долги да обязательства». В последнюю неделю года Геббельс сник окончательно: «1932 год явился для нас сплошной цепью неудач… Прошлое было трудным, а будущее выглядит мрачным и мало обещающим; все планы и надежды окончились крахом»¹²⁰⁰; «денег не хватает всюду. Никто не дает нам в долг»¹²⁰¹.

Поворотным моментом стали ноябрьские выборы в Рейхстаг. На них нацисты потеряли 2 миллиона голосов и 35 мест, а коммунисты наоборот собрали на три четверти миллиона голосов больше и получили еще 11 мандатов. Успех породил в рядах КПГ настоящую эйфорию, в посланиях руководству Коминтерна ее представители заявляли, что «оценивают дальнейшее развитие событий с максимальным оптимизмом». В рядах же крупного бизнеса результаты выборов наоборот – посеяли панику.

Таб. 5. Результаты выборов основных партий в Рейхстаг, процент набранных голосов[57]

Еще 8 ноября Геббельс записывал: «Повсюду наше поражение»¹²⁰², а уже 14 ноября Гитлер неожиданно получает ободряющее письмо от Шахта: «Я не сомневаюсь в том, что настоящее развитие событий может привести только к назначению вас канцлером… По всей вероятности, наши попытки собрать для этой цели целый ряд подписей со стороны промышленных кругов не оказались бесплодными»¹²⁰³. В тот же день Гитлер пишет рейхсканцлеру Ф. Папену письмо, в котором по сути предлагает последнему место министра иностранных дел в случае назначения Гитлера канцлером¹²⁰⁴.

28 ноября 1932 г. на стол секретаря рейхспрезидента легло письмо за подписью 38 крупнейших немецких промышленников. В том числе Круппа, Ф. Тиссена, Э. Мерка из «ИГ Фарбен», Я. Шахта, В. Кеплера, барона фон Шредера, графа Калькройта, Э. Хеффериха из «Дойч-американише петролеумс-гезельшафт», правящего бургомистра Гамбурга Крогманна, графа фон Кейзерлинк-Каммерау, Феглера из «Ферайнигте штальверке», Шпрингорума из концерна «Хеша», и т. д.¹²⁰⁵. В письме, после похоронных реверансов в адрес правительства Папена, звучало ультимативное требование либо сильная власть (под которой понимался Гитлер), либо хаос¹²⁰⁶.

И сразу после назначения в декабре К. Шлейхера канцлером, президент Гинденбург, через Папена, начал переговоры с Гитлером. Именно эти переговоры были расценены Нюрнбергским трибуналом, как «начало заговора, имевшего целью приход к власти нацистов»¹²⁰⁷. Инициатива продвижения Гитлера на пост канцлера, по словам Гинденбурга, принадлежала Папену¹²⁰⁸. «Без Папена, – подтверждал Г. Гереке, – Гитлер никогда не стал бы рейхсканцлером!»¹²⁰⁹ Инициатива принадлежала Папену, подтверждал в 1934 г. Э. Генри: «Папен знал, что без гитлеровской фашистской массовой армии его удар против республики и против «провосточной» политики рейхсвера не может увенчаться успехом»¹²¹⁰.

Папен справился с задачей – 4 января после совещания с будущим фюрером он решил, что достиг взаимопонимания и радостно заявил Гугенбергу: «Мы наняли Гитлера!»¹²¹¹. В своих мемуарах Папен, отрицая эти слова, вместе с тем пишет: «Тот факт, что многие из нас увидели в растущей нацистской партии надежду обрести нового полезного союзника в борьбе с коммунистической идеологией, быть может, позволит историкам рассматривать наши ошибки несколько в менее критическом свете»¹²¹².

Спустя две недели – 16 января 1933 г. Геббельс записывал, что финансовая ситуация «коренным образом улучшилась за одни сутки». 28 января Гинденбург увольняет Шлейхера с поста канцлера, а еще через два дня назначает на его место человека, которого презрительно именовал не иначе, как «этот австрийский ефрейтор». Папен стал вице-канцлером. В новом кабинете, считая и самого Гитлера, было всего три нациста.

1 февраля 1933 г., спустя 48 часов после прихода к власти, Гитлер распустил рейхстаг. Ему пришлось потратить немного времени на то, чтобы добиться у президента Гинденбурга разрешения на это действо, отмечает Препарата, «Зачем вам это нужно? – спросил он Гитлера. – Думаю, что у вас и без этого есть рабочее большинство… Гитлер ответил не задумываясь: «Теперь настал момент раз и навсегда разделаться с коммунистами и социал-демократами»¹²¹³. Выборы были назначены на 5 марта.

Однако перед Гитлером вновь со всей остротой встала старая проблема. Говоря о ней, Геббельс 14 февраля записывал в дневник: «Ханке доложил, что денег на выборы ждать неоткуда. Придется толстому Герингу обойтись без икры»¹²¹⁴. Денег не было, однако Гитлер был настроен только на абсолютную победу, для этого его предвыборная кампания должна была стать самой дорогой в истории страны. Гитлер обратился за помощью к крупному капиталу и последний не подвел. Сбор «контрибуции» с 25 самых богатых людей Германии произошел 20 февраля в резиденции председателя рейхстага Г. Геринга¹²¹⁵.

Предваряя выступление Гитлера, на этом собрании, Геринг заявил: «Жертвы, которые требуются от промышленности, гораздо легче будет перенести, если промышленники смогут быть уверены в том, что выборы 5 марта будут последними на протяжении следующих десяти лет и, может быть, даже на протяжении ста лет»¹²¹⁶. Гитлер в своей речи утверждал, что помогая ему установить диктатуру, промышленники и банкиры помогут сами себе: «частное предпринимательство не может существовать при демократии». Он заверил, что не только уничтожит коммунистическую угрозу, но и восстановит вооруженные силы в их прежнем блеске. Независимо от результатов голосования «отступления» не будет. Если он проиграет на выборах, он останется канцлером «с помощью других средств… другого оружия»¹²¹⁷. «После того как Гитлер произнес свою речь, старый Крупп встал и, – по словам Шахта, – выразил Гитлеру единодушную поддержку всех промышленников»»¹²¹⁸.

Накануне решающих общенациональных выборов, 6 февраля 1933 г. по инициативе Папена были организованы выборы в Пруссии, мостившие фашистам дорогу к абсолютной власти. На выборах победили национал-социалисты, набрав 211 мест, партия центра – 43, остальные – 157. В результате Геринг был избран премьер-министром Пруссии¹²¹⁹. Однако переломным моментом стала ночь на 27 февраля 1933 г., когда вспыхнул Рейхстаг. Прибывший на место Гитлер сразу обвинил в поджоге коммунистов.

На следующий день нацисты добились у Гинденбурга подписания антитеррористического декрета «О защите народа и государства» фактически вводившего в стране чрезвычайное положение (декрет ограничивал свободу печати, право собраний, неприкосновенность личной переписки и т. д.). «Для того, что бы оправдать временную отмену некоторых прав и свобод, вводимую этим декретом, пришлось, – признавал Папен, – представить коммунистическую угрозу чрезвычайно серьезной»¹²²⁰. В тот же день КПГ была объявлена вне закона, за март было арестовано 25 тыс. человек, главным образом коммунистов, включая Э. Тельмана.

Устранение коммунистов было необходимо Гитлеру, не столько для устранения политических конкурентов, сколько в качестве политического жеста, для получения поддержки правых и либеральных партий. Подтверждением тому являлась реакция на этот акт кельнского отделения партии Центра, политическим лидером которой был обер-бургомистр Кельна К. Аденауэр: «Мы ни в коем случае не должны препятствовать правительству, призванному к власти господином рейхспрезидентом… Мы приветствуем уничтожение коммунизма и подавление марксизма, осуществленное ныне в таких масштабах, которые были невозможны в течение всего послевоенного периода. Проникновение социалистических идей в германский народ, начавшееся с 1918 года, не позволяло нам до сих пор приступить к созданию государства, которое соответствовало бы нашим воззрениям…»¹²²¹. Партия центра, представлявшая крупный бизнес, единогласно проголосовала за Гитлера.

На Гитлера работало все: деньги; государственная машина; геббельсовская пропаганда; поддержка со стороны бизнеса; открытый террор штурмовиков… И все-таки 5 марта нацисты получили только 288 из 647-ми мест в рейхстаге. Объединив свои голоса с мандатами национальной народной партии Гугенберга, они получили большинство в 16 голосов – достаточно для того, чтобы управлять, но далеко до тех двух третей, в которых нуждался Гитлер, чтобы узаконить свою диктатуру. Тем не менее, 23 марта, когда на голосование в рейхстаге был поставлен закон: «О преодолении бедствий народа и империи» фактически предоставлявший правительству Гитлера чрезвычайные полномочия, все партии за исключением социал-демократов проголосовали «за» – отдав нацистам 441 голос. Именно «этот закон, – подчеркивал Ф. Папен, – явился единственным правовым оправданием превращения Гитлера в диктатора»¹²²².

Спустя сутки после принятия закона о предоставлении Гитлеру чрезвычайных полномочий, Крупп писал канцлеру: «Трудности, возникавшие в прошлом из-за постоянных политических колебаний и в большой степени препятствовавшие развитию экономической инициативы, теперь устранены»¹²²³.

Окончательно ликвидировать «трудности» были призваны штурмовики, которые 2 мая 1933 г. ворвались в помещения профсоюзов по всей стране и захватили их кассы, а руководителей отправили в концентрационные лагеря. Коллективные договоры и политические партии были запрещены. Глава национал-социалистского германского трудового фронта Р. Лей объявил, что новое правительство намерено «восстановить абсолютное главенство естественного руководителя завода, то есть нанимателя… Только наниматель имеет право решать. Многие предприниматели в течение многих лет вынуждены были тщетно мечтать о «хозяине в доме». Теперь они вновь станут «хозяевами в своем доме»¹²²⁴.

В том же мае в полном составе было арестовано все руководство СДПГ. Одним ударом организация, в которой состояли 4 млн. рабочих, и которая обладала капиталом в 184 млрд рейхсмарок, была стерта в порошок. Ниоткуда не последовало ни малейшей реакции, не говоря уже о сопротивлении. После этого наступила очередь полувоенных националистических организаций типа Stahlhelm («Стальной шлем»). За ними последовал роспуск остальных политических партий. Католики в начале июля сами согласились распустить свою партию в обмен на конкордат Гитлера с Папой римским¹²²⁵.

* * *

В победе Гитлера, представители либеральных и правых сил, голосовавшие за него, обвинили … Сталина, поскольку, по их словам, именно его вмешательство помешало объединению КПГ и СДПГ. В противном случае социалисты могли получить большинство в парламенте и тем самым предотвратить приход Гитлера к власти. Первым на эту возможность указал лидер партии Центра б. канцлер Г. Брюнинг, который в 1947 г. в “Deutsche Rundschau” заявил, «что коммунистам следовало уступить свое 81 депутатское место социалистам, что бы те получили благодаря этому 201 голос». Однако на поверку заявление Брюнинга оказалось не более чем блефом, его разоблачал ни, кто иной, как Ф. Папен: «Брюнинг, жонглируя цифрами, пытается доказать, что получения Гитлером большинства в 2/3 возможно было избежать. Но в рейхстаге было 647 мест, 2/3 из которых составляет 431 место. Гитлер собрал в поддержку своего закона об особых полномочиях 441 голос»¹²²⁶.

Второй вариант обвинений был серьезнее, его дал британский историк А. Буллок: если бы коммунисты объединились в июле 1932 г. с социал-демократами, то блок КПГ СДПГ получил бы 13,2 млн. голосов, НСДАП – 13,7 млн., а в ноябре того же года они сообща получили бы 18,2 млн. голосов, а нацисты 11,7 млн. Но, как пишет Буллок: «Слепо упорствуя…, Сталин верил в то, что возрастающий успех нацистов приведет к радикализации народных масс Германии и они, объединившись под эгидой КПГ, в конечном счете, обеспечат победу коммунистов в этой стране»¹²²⁷. Мысль получила широкое распространение, так, например, Д. Макдермотт и Д. Агню назвали этот период «олицетворением сектантской тактики… Сталина»¹²²⁸. На поверку эти громкие заявления оказались вновь ничем иным, как очередным пропагандистским блефом.

Эти варианты основывались на тех идеях, которые Троцкий продвигал еще в 1930-м году: Фашизм можно было остановить, утверждал он путем создания единого фронта социалистических партий, но эта возможность, по его словам, была провалена по вине Сталина, который в 1928 г., посредством ИККИ¹²²⁹, выдвинул теорию «социал-фашизма»¹²³⁰. «Слова Сталина…, – подтверждал Э. Генри, – разделили рабочих друг от друга как бы баррикадой… Старые социал-демократические рабочие повсюду были не только оскорблены до глубины души, они были разъярены. Этого коммунистам они не простили. А коммунисты, стиснув зубы, выполняли приказ «о смертном бое»»¹²³¹.

Теория «социал-фашизма» появилась на свет в ответ на неоднократные «предательства социал-демократии»¹²³². «Из этого, однако, вытекает не тождество социал-демократии и фашизма, – отмечал в 1930-м году троцкистский «Бюллетень оппозиции», – а лишь то, что социал-демократия в последнем счете вынуждена очищать дорогу перед фашизмом, причем последний, приходя на смену, не отказывает себе в удовольствии проломить изрядное число социал-демократических черепов»¹²³³. Создание единого фронта с СДПГ, превращало КПК в заложника этих сил. Наглядным, подтверждающим примером тому послужила история Народного фронта во Франции.

Тем не менее, руководители КПГ неоднократно призывали СДПГ к совместной борьбе против фашистской угрозы, но лидеры социал-демократов неизменно категорически отвергали их¹²³⁴. Так, во время предвыборной президентской кампании 1932 г., Э. Тельман призвал «устранить ту стену, которая стоит между социал-демократами и коммунистическими рабочими»¹²³⁵. Однако руководство СДПГ отклонило предложение. Тогда Тельман, через головы руководства СДПГ напрямую обратился к ее рядовым членам с призывом создать единый фронт против фашистов. Лидеры СДПГ в ответ удерживали рабочих, заверениями, что Гитлер будет соблюдать Веймарскую конституцию¹²³⁶.

Показательным примером стали президентские выборы, на которых социал-демократы поддержали Гинденбурга, в результате 13 марта 1932 г. он получил 49,7 % голосов, Гитлер – 30,1 %, Тельман – 13,3 %. Во втором туре Гинденбург собрал – 53 % голосов, Гитлер – 36,8 %. Лозунг КПГ гласил: «Кто выбирает Гинденбурга, выбирает Гитлера, кто выбирает Гитлера, выбирает войну!»¹²³⁷

В критические дни начала 1933 г. Тельман снова обратился к лидерам СДПГ, а потом и к рядовым членам социалистической партии с призывом создать единый фронт¹²³⁸. Но лидеры СДПГ ограничились лишь тем, что призвали рабочих хранить спокойствие и быть готовыми к отпору фашизма, когда наступит для этого время. Спустя месяц – 23 марта, в своем выступлении при открытии рейхстага лидеры СДПГ заявят о сотрудничестве с гитлеровским правительством.

Позиция СДПГ определялась тем, что она изначальна была и оставалась классической умеренной социал-демократической партией. Радикализм коммунистов казался социал-демократам большим злом, чем угроза фашизма. Неслучайно социал-демократическая полиция Пруссии нередко охраняла демонстрации национал-социалистов и обрушивалась с репрессиями на коммунистов. СДПГ получила полное признание крупного капитала, получая финансирование от крупнейших немецких концернов, наравне с праворадикальными партиями. Так, концерн Флика в 1932 г. заплатил сторонникам Брюнинга, Папена, демократов и социал-демократов по 100 тыс. марок каждому, Шлейхера – 120 тыс., Гугенберга – 30 тыс., НСДАП – 50 тыс.¹²³⁹.

Тогда может коммунистам стоило отбросить свой радикализм и ради общего дела присоединиться к социал-демократам? Но что могли предложить социал-демократы? В этом заключался главный вопрос. На него невольно отвечал Папен: «Социал-демократы были господствующей, или правящей, партией и в рейхе и в Пруссии почти без перерыва в течение одиннадцати лет…, но тем не менее оказались совершенно неспособны предложить Германии достойную политику, чтобы противодействовать бедствиям, вызванным удовлетворением репарационных требований[58], и катастрофе, порожденной мировым экономическим кризисом… Когда в 1930 г. ситуация вышла из под контроля социалисты отказались принять на себя свою долю ответственности»¹²⁴⁰.

Вместо предложения конкретных мер, направленных на решение ключевых проблем, лидеры СДПГ призывали только к созданию «широкого антифашистского фронта». Когда же дошло до дела, и 20 июля 1932 г. Папен при поддержке рейхсвера распустил прусское правительство, СДПГ без всякого сопротивления приняло этот шаг. В переломный момент декабря 1932 г. один из лидеров СДПГ О. Браун будет откровенно торгашески шантажировать канцлера К. Шлейхера, тем, что он поддержит его кабинет, в случае если последний отменит «чрезвычайный закон» Папена от 20 июля и восстановит полномочия бывшего прусского правительства, которое лидеры СДПГ покорно сдали. За них теперь воевать с фашистами должен был Шлейхер. Но было поздно, Шлейхер уже не мог отменить закона и пал, ему на смену пришел Гитлер.

«Этим самым СДПГ, – приходил к выводу имперский комиссар по трудоустройству в правительстве Шлейхера Г. Гереке, – возложила на себя часть вины за дальнейший ход событий, которые привели наш народ к катастрофе». «Если сегодня еще имеются люди, которые считают, что они могут ограничиваться критикой, не выдвигая своей собственной, лучшей программы, – пояснял Гереке в августе 1932 года, – это свидетельствует лишь о том, что они не понимают серьезности положения. Время критики и брюзжания на широких митингах миновало. Необходимы практические меры. История оправдает лишь тех, кто нашел в себе мужество действовать, даже если при этом пришлось бы пойти по непроторенной дороге, сулившей вначале немало трудностей и опасностей. Тот, кто полагает, будто бы из нынешнего кризиса можно выйти без риска очень ошибается»¹²⁴¹.

«Социал-демократы, – приходил к выводу историк И. Фест, – стали пленниками собственных одномерных представлений, самодовольно приукрашенных идеологическими представлениями и недомыслием… В годы после краха «большой коалиции» СДПГ не проявила, пожалуй, ни одной значительной инициативы; теперь[59] она снова собралась было с силами – но только для того, чтобы уничтожить последний малый шанс республики на спасение»¹²⁴². Трагедия состояла в том, что экономическая и политическая обстановка в Германии требовала если не диктатуры, то как минимум решительных действий, по словам представителя партии центра Белля – «прыжка в пропасть»¹²⁴³. Социал-демократы на этот раз, по сравнению с 1919 г., пойти на них оказались не готовы. Перед лицом захвата власти фашистами, «социал-демократические партии, – по выражению Э. Хобсбаума, – впали в летаргию»¹²⁴⁴.

Именно поэтому для третьей версии обвинений, в СДПГ уже не было необходимости. На этот раз не было нужды и в доказательствах, поскольку авторами являлись идеологи Холодной войны. В изложении одного из наиболее известных и рьяных ее приверженцев Дж. Кеннана, она сводилась к тому, что «вся деятельность коммунистов была направлена против того, чтобы проводимый в Германии демократический эксперимент увенчался успехом, и они безо всякого зазрения совести обрекли бы его на неудачу при любых обстоятельствах»¹²⁴⁵. «Нет никаких сомнений в том, что могильщиками Веймарской Республики были нацисты и коммунисты, – вторил О. Ференбах, – Они ни в чем не уступали друг другу. Они принесли на улицы террор, фанатизм, смерть… Экстремисты ожесточенно боролись друг с другом, но, тем не менее, у них был общий враг: либеральная демократия»¹²⁴⁶.

Ложь кеннанов и ференбахов заключается в том, что против либеральной демократии не было нужды бороться потому, что даже при самом сильном желании ее просто невозможно было обнаружить. Характеризуя ситуацию в стране в феврале 1929 г., Геббельс отмечал: «Не сформировывается никакое правительство. Никто не хочет нести ответственность»… «Кризис усиливается. Господа парламентарии не видят выхода»… «В рейхе откровенный кризис власти. Нужно либо распускать рейхстаг, либо вводить диктатуру»¹²⁴⁷. «Это не был вопрос диктатуры, угрожавшей парламентским учреждениям, – подтверждал представитель партии Центра Шрайбер, – угроза диктатуры возникла из-за слабости парламентских учреждений»¹²⁴⁸.

В Германии 1930-х гг. не было и, при той степени разорения и социальной поляризации, не могло существовать, ни одной демократической партии или программы, которая смогла бы обеспечить даже простое выживание страны. «Народ, – отмечал этот факт Папен, – постепенно потерял веру в способность Веймарского парламента и безответственных политических партий бороться против возрастающего общественного неравенства и бедственного положения населения»¹²⁴⁹. Единственное решение, которое предлагала либеральная доктрина Кеннана и Ференбаха в этих условиях, не оставляла народу Германии ничего другого, кроме мальтузианского исхода…

Однако обреченные на нищету и вымирание вдруг не только позволили себе сопротивляться, но и провозгласили принципы построения нового общества. «В прежние времена те, кто был лишен прав и свобод, находили утешение в учениях церкви, которая выдвигала заповеди любви в противоположность доктрине силы, – однако времена изменились, – отмечал Папен, – Марксизм во всех своих формах ныне противопоставляет силу силе, а власть масс – авторитету правителей»¹²⁵⁰.

Сопротивление масс вызвало непримиримый, священный гнев имущих и правящих классов, что и предопределило бескомпромиссность марксистской доктрины. Ситуацию, в которой оказалась Германия, наглядно передавал Папен: «Организации рабочих и работодателей вели между собой войну, за которую приходилось расплачиваться стране в целом. По одну сторону линии фронта находился доктринерский марксизм, по другую капиталистический индивидуализм, давно уже созревший для реформирования»¹²⁵¹.

* * *

После победы нацистов Гитлер добросовестно выплатил дивиденды «акционерам» своей партии: в апреле Г. Крупп высказал Гитлеру «желание координировать производство в интересах всей нации… основываясь на идее фюрерства, принятой новым германским государством». И 4 мая в газетах появилось официальное сообщение, что отныне Крупп – «фюрер немецкой промышленности»¹²⁵². В «знак благодарности вождю нации», Крупп стал основным создателем и главным собирателем денег для фонда Гитлера. Фонд предназначался для поддержки «СА, СС, штабов, гитлерюгенда, политических организаций…». Технологию сбора денег передавала директива Р. Гесса: если штурмовики ворвутся в контору кого-либо из дарителей, то «дарители должны предъявить им удостоверение с моей подписью и партийной печатью»¹²⁵³. Если нет то … Фонд Гитлера стал для нацистов крупнейшим частным источником доходов.

Ф. Тиссен, в свою очередь, немедленно после прихода Гитлера к власти, путем слияния получил 40 % акций самого могущественного предприятия в стране – Стального треста. Группе О. Вольфа осталось лишь 9 %. Тиссену принадлежала так же крупнейшая в Германии электрическая компания, снабжавшая большую часть страны. Остальной рынок электроэнергии контролировался государственной компанией, которая так же находилась под опекой концерна. Тиссену принадлежал и всегерманский газопровод, подающий газ во все города Германии¹²⁵⁴.

Главными экономическими советниками правительства и самого Гитлера Тиссен поставил своих людей. Через несколько недель после реорганизации Стального треста, наступила очередь угольного концерна Тиссена, который находился на грани банкротства и по долгам (95 млн. марок) должен был перейти к группе Дойче банка. Однако Гитлер не только спас Ф. Тиссена, но и дал ему на реорганизации концерна заработать огромные деньги¹²⁵⁵.

15 июля 1933 г. Гитлер издал закон, по которому вся промышленность должна объединиться в синдикаты и установить твердые цены. Каждый конкурент или аутсайдер[60], который посмеет сбивать эти цены или организовывать новую фабрику, может, в порядке борьбы с «экономическим саботажем» – быть подвергнут взысканию правлением синдиката, арестован и заключен в концлагерь. Цены сразу скакнули в верх на 20–30 %. Союз германских машиностроителей осенью 1933 г. постановил, что цены на сырье и полуфабрикаты…, повышаются на 30–100 %. В августе 1933 г. Шредер внес план по национализации всех крупных банков[61], с тем, что бы затем разделить их на 12 «окружных банков», которые постепенно должны потом перейти в частные руки, при этом государство должно оплатить «потери» этих частных лиц (так же как в сделке со Стальным трестом)¹²⁵⁶.

В итоге шесть крупнейших банков и 70 акционерных компаний контролировали свыше 2/3 промышленного потенциала страны. Рост дохода монополистов демонстрировала фирма Круппа. Прибыли фирмы поднялись до 433 %¹²⁵⁷. Личный доход Б. Круппа вырос в десять раз и продолжал все увеличиваться¹²⁵⁸. Прибыли концерна Круппа за пять лет – 1934–1939 гг. выросли в три с лишним раза: 1934 г. – 6,7 млн. рейхсмарок; 1935–10,3 млн.; 1936–14,4 млн.; 1937–17,2 млн.; 1939–21,1 млн.¹²⁵⁹ Примерно так же преуспевали «Ферейнигте штальверке» Феглера, концерн Маннесмана, «Дрезднер банк» и остальные крупные концерны, фирмы и банки¹²⁶⁰.

И это было только началом: в 1936 г. фюрер заявил: «Если мы победим, бизнесу это сулит существенные компенсации»¹²⁶¹. Свое слово Гитлер сдержал: «ИГ Фарбениндустри» стал обладателем 51 % акций французской компании «Франколор». Лотарингская стальная индустрия была поделена между концернами «Герман Геринг-верке», Флика, Штумма и т. д. Что касается империи Круппа, то для начала в Австрии он за 8,5 млн. приобрел заводы «Берндорфа», которые по эссенским же бухгалтерским книгам стоили 27 млн. Оккупация Чехословакии принесла Круппу контрольный пакет заводов «Шкода». К 1941 г. «Фабричные трубы Берты (Крупп) коптили небо… почти над всеми странами Европейского континента, от Бельгии до Болгарии, от Норвегии до Италии»¹²⁶². Стоимость крупповских предприятий поднялась с 76 млн. марок на 1 октября 1933 г. до 237 млн. марок на 1 октября 1943 г. «Сюда включались многие действующие предприятия в оккупированных странах при стоимости (по книгам) всего по 1 марке каждое»¹²⁶³.