Человеку сложно признаться даже себе, не говоря уж о других, что он несчастлив. Не повезло с работой, в семье нет гармонии или дети не радуют, наоборот, огорчают. Ведь говорят же: каждый сам кузнец своего счастья, сам выбирает свою судьбу, должен самостоятельно прикладывать усилия, чтобы обеспечить себе достойную и счастливую жизнь.

А если нет никакого счастья и радости, значит, плохой ты кузнец. И выборы не те делал, и шансами воспользоваться не сумел, и людей вокруг собрал не по сердцу, и детей неправильно воспитывал. Неудачник, одно слово.

Поэтому Лида усиленно делала вид, что все в ее жизни замечательно. Улыбалась безмятежно, а если спрашивали, как она, отвечала: «Лучше всех». Никто и не сомневался, что она вытянула счастливый билет.

Подруги отчаянно завидовали: чего в Лиде особенного, чтобы так повезло? Не писаная красавица, сирота (отца никогда не знала, мать умерла, когда ей двадцать исполнилось, спилась окончательно), приехала из глухой провинции. Училась, правда, хорошо, но тут, говорили в один голос, все понятно: ума особого нет, зубрила просто. И при столь скромных данных этакого парня отхватила!

Муж Лиды, Эдуард (упаси бог, не Эдик!) был всем на зависть. Во-первых, красавец в духе Антонио Бандераса, в отличной физической форме, улыбка голливудская. Во-вторых, умный и образованный: престижный университет окончил, фирму открыл. В-третьих, богатый и щедрый. Квартира шикарная, машина, загородный дом, денег не считает, покупает Лиде что душе угодно, на работу не гонит, сиди дома, по салонам красоты ходи да по магазинам.

Лида поддерживала иллюзию благополучия много лет, с того самого дня, как вышла замуж. Рисовала вместе с мужем красивую картинку, поддерживала мифы, которые создавали люди.

В какой-то момент, когда Эдуард после очередного скандала ушел на работу, обозвав жену неблагодарной идиоткой, оставив на ее щеке отпечаток своей ладони и распоряжение, что приготовить на ужин, она поняла, что не просто несчастна, но еще и виновата в своем несчастье.

Потому что каждый народ имеет то правительство, которое заслуживает. Каждая жена – того мужа, которого в итоге получила. И каждый муж тоже, конечно. Эдуард заслужил покорную, бессловесную овцу, а она, Лида, – жестокого повелителя.

Начиналось все, конечно, совсем не так. Красиво, изумительно, нежно.

Познакомились они в кафе, где Лида подрабатывала официанткой. Училась на последнем курсе, мечтала стать известной журналисткой, писала в интернет-издания, ее хвалили. Что бы ни говорили впоследствии приятельницы, Лида была одаренной, преподаватели хвалили ее не за усидчивость, а за бойкое перо.

Эдуард учебу давно завершил, проработал в строительном бизнесе несколько лет, а после ушел в свободное плавание. Его фирме шел третий год, дело процветало, у Эдуарда была акулья хватка и острое деловое чутье – залог успеха.

Лида была очарована. Эдуард красиво ухаживал – огромные букеты, ужины в ресторанах, поездки за город, походы в театр. Он целовал ей руку, говорил комплименты, подавал пальто – вел себя совершенно не так, как юноши, которые за ней прежде ухаживали. Эдуард был старше Лиды на девять лет и во много раз привлекательнее других ухажеров, неловких, растрепанных, кое-как одетых студентов.

Когда он сделал предложение, Лида была на седьмом небе от счастья. Любила ли Эдуарда? Даже и не задумывалась, была уверена, что да: это ведь как смотреть на солнце и спрашивать себя, яркое ли оно? Светит ли? Греет? Ответ же очевиден.

То, во что постепенно превратилась жизнь, началось не сразу. Первый год был сказкой, второй, пожалуй, тоже. Хотя звоночки были. Издалека это стало заметнее, виднее.

Например, Эдуард настойчиво советовал уйти с работы в кафе. Они еще не успели пожениться, но он говорил, что его девушке не пристало бегать с подносами. Можно было сказать, что это снобизм, все профессии нужны и важны, подработка приносит доход, да и работа Лиде нравилась, коллектив был веселый, молодой, посетители – почти сплошь студенты соседнего вуза.

Но она, конечно, сочла это проявлением заботы, стала вслед за Эдуардом думать, что быть официанткой не престижно, роняет ее в глазах Эдуарда и его знакомых. Уволилась.

Или выбор одежды. У Эдуарда был хороший вкус, он советовал то или иное платье, никогда не ошибался. Они вместе покупали вещи, и, когда Лида следовала его рекомендациям, в итоге приобретала то, что хорошо на ней сидело, смотрелось, выгодно оттеняло фигуру, скрывало недостатки и приличествовало случаю.

Хорошо же? Да, кто спорит, но в итоге, спустя годы, Лида уже не могла пойти в магазин одна и что-то купить на свой вкус. И муж не одобрял такую самодеятельность, и самой было сложно выбирать. Даже если и покупала что-то, все равно ловила себя на мысли, что оценивает все с точки зрения мужа, думает, понравится ли ему. Долго не могла решиться приобрести, а уже заплатив, ругала себя за то, что купила плохую, некачественную вещь.

А самым показательным фактором были профессиональные успехи. Точнее, их отсутствие. Лида была весьма амбициозна, когда училась, собиралась работать, ее статьи были неплохи, а со временем обещали стать еще лучше.

Окончив вуз, отпраздновав свадьбу, вернувшись из свадебного путешествия в Испанию, Лида решила устроиться на работу. Муж сказал, новогодние праздники на носу, не стоит торопиться. Она послушалась. И с тем, что после длинных каникул не стоит людей беспокоить, согласилась, и с тем, что глупо соваться куда-либо в преддверии Восьмого марта.

Но потом праздники кончились, поводов отказываться от намерения больше не было, и Лида принялась рассылать резюме. Процесс был долгий и нервный. Молодого специалиста нигде особо не жаждали видеть, но в итоге два месяца поисков увенчались успехом, Лиде предложили должность внештатного корреспондента с перспективой взять в штат, если она сумеет проявить себя.

Это была победа, радость, триумф. Лида с энтузиазмом взялась за работу, писала и переписывала, трудилась в поте лица, училась брать интервью и освещать мероприятия. Потихоньку начинающую журналистку стали хвалить, редактор на одной из планерок отметил ее старания, в коллективе Лиду стали привечать.

И только Эдуард был не слишком доволен. Не гордился ею, не одобрял стремление стать настоящим профессионалом. Вроде и улыбался, и говорил, что она молодец, но мог жалостливо обронить, какие копейки она зарабатывает, прикладывая столько усилий. Или читал статью и давал понять, что написана она коряво. Или, когда ей нужно было работать, приглашал куда-то и обижался, если она отказывалась.

Продолжалось это месяцев шесть, и в итоге, мало-помалу, муж склонил Лиду к мысли, что она пашет за копейки, перспектив у нее нет, а наличие таланта – под вопросом.

К тому же, хотя в штат Лиду взяли, оклад был и впрямь крайне мал. Когда они пришли в ресторан отметить первую получку, Эдуард ненароком, но демонстративно заметил, что сумма счета превышает зарплату Лиды.

Коллеги говорили, это лишь начало; если больше работать, то больше и заработаешь, все с чего-то начинают, а если проявить себя, то заметят и оценят, а потом пойдет по нарастающей.

Прежде Лида и сама так считала, но постепенно, с подачи мужа, стала думать, что ничего у нее не выйдет, ждать успеха приходится слишком долго и цена его высока: она отнимает время у семьи и любимого! Есть ли смысл?

В итоге уволилась и осела дома. Всем кругом говорила, что в газете ей было скучно, вдобавок она может позволить себе не работать, ведь им вполне хватает доходов мужа. Подруги, многие из которых не только трудились на основной работе, но и бегали по шабашкам, завидовали все сильнее, и Лиде порой приятно было замечать их взгляды, когда она приходила на встречи в новом стильном туалете или муж заезжал за ней на дорогущей машине.

Лида автомобиль не водила. Как сама полагала, не желала. Как ей стало ясно спустя годы, Эдуард, что называется, поспособствовал этому «нежеланию».

Открыто диктовать, что и как Лиде нужно делать, муж стал примерно к концу третьего года брака. К тому моменту она полностью зависела от него материально, была убеждена, что сама не сумеет ни денег заработать, ни правильное решение принять ни по какому вопросу.

Когда они были женаты четыре года, Эдуард мог прикрикнуть, приказать, велеть сделать то и это. Он постоянно делал замечания, не маскируя их советом, позволял себе издевательские суждения, помыкал Лидой, мог обозвать дурой. Разбрасывал свои вещи, оставлял на столе тарелки, ничего не пытался делать по дому, подразумевая, что раз Лида не приносит денег, то должна быть примерной домохозяйкой. Вернее, прислугой.

Все это, разумеется, только наедине. При людях Эдуард превращался в галантного, изысканно вежливого, влюбленного в жену мужчину.

Вскоре Лида стала подозревать, что Эдуард ей изменяет. Открыто сказать о своих подозрениях не могла, роли в семье были расписаны четко: у Лиды нет права голоса. Кто знает, как он отреагирует, если она начнет возмущаться?

Да и доказательств не было. А если бы и были… Муж ведь может сказать, не нравится – пошла вон. И что она станет делать, куда пойдет, без денег и работы? Лида привыкла считать себя ничтожеством. А как ничтожеству прокормиться, как выжить?

Из родных у нее была тетя, не ей же на голову сваливаться. Подруги только ехидничать и злорадствовать станут, не помогут. Лида будет чувствовать себя не только ничтожеством, но и посмешищем. В итоге Лида делала вид, что ничего не замечает, мучилась и страдала, но молчала.

А к концу пятого года совместной жизни Эдуард стал ее поколачивать.

Не сильно, не так уж часто, но оскорбительно, и каждый удар уничтожал и без того еле живое чувство собственного достоинства. Ибо если ты позволяешь учинять над собой такое, то постепенно утрачиваешь самоуважение, и каждый раз, когда такое происходит, что-то отмирает в душе.

Впервые это случилось, когда Лида с мужем вернулись с юбилея его матери, и Эдуарду показалось, что жена неуважительно говорила с его родителями, выпила больше, чем может считаться приличным, и флиртовала с его двоюродным братом.

Это было неправдой. Лида робела в присутствии свекрови и свекра, слово лишнее сказать боялась. Выпила один бокал шампанского, она вообще не любила алкоголь; что же до флирта, то это ей и в голову не пришло бы, вдобавок брат Эдуарда был слащавым типом с мокрым ртом и сальным взглядом, клеился ко всем женщинам без разбору. Лиде он был омерзителен.

Когда Эдуард отвесил ей оплеуху, она онемела. Опешила. Ушла в спальню, легла и пролежала весь вечер. Муж спал на диване, утром пришел в спальню, принес поднос, на котором были чашка кофе, пирожные и алая роза.

Он умолял Лиду простить его, сетовал, что сорвался, приревновал – в этом причина, но она видела его глаза. Раскаяния в них не было. Более того, муж отлично знал, что она нормально себя вела и ничем его не опозорила.

Просто ему хотелось растоптать ее.

Но он был мил и ласков, осыпал жену подарками, стал помогать по дому, пригласил несколько раз в ресторан. Снова заставил ее чувствовать себя королевой, любимой и желанной, и Лида разрешила себе поверить в его искренность. Ей показалось, что все наладится, что Эдуард изменился.

Стоило ему почувствовать этот перелом, понять, что Лида сдалась, как все стало возвращаться на круги своя. Исчезли с повестки дня рестораны и цветы, возобновились поздние приходы, сердитые окрики, презрительные слова и взгляды.

А спустя месяц Эдуард снова позволил себе ударить жену.

Так и повелось. Лида угодила в замкнутый круг, разорвать который не могла, хотя и ругала себя за бессилие и глупость. Виктимное поведение, синдром жертвы – она читала об этом, примеривала на себя, видела, что все признаки налицо, но не могла, никак не могла найти сил и прекратить издевательство, уйти от мужа. Искала ему оправдания, давала себе слово, что больше не допустит подобного, продолжала разыгрывать перед всем миром счастливую женщину, чувствовала, как эта маска примерзает к лицу – и все глубже проваливалась в черную яму безысходности.

С той старухой она разговорилась в октябре. Ну как – разговорилась: точнее, заговорила, подойдя к ней, когда та стояла возле кассы в магазине, укладывала продукты в пакет, а тот был порван и все вываливалось обратно.

У Лиды сжалось сердце при виде бессмысленности усилий, трясущихся старческих рук, а еще – скромного продуктового набора, предназначенного не поесть вкусной и полезной еды, а не дать организму помереть с голоду.

Лида купила пакет и подошла к пожилой женщине.

– Давайте я помогу.

Та посмотрела недоверчиво и отодвинулась.

– Не бойтесь, – улыбнулась Лида.

Старуха ничего не сказала, но позволила сложить все в пакет (Лида потихоньку засунула туда сыр, печенье, пачку сливочного масла).

– Помочь вам донести?

– Сама справлюсь, – буркнула та, подхватила пакет и пошла к двери.

Лида не обиделась.

– Ты чего с ней якшаешься? – спросила одна из соседок, которая наблюдала за этой сценой.

– А что не так? Пожилой человек, нуждающийся в помощи.

Соседка закатила глаза.

– Ты здесь не очень давно живешь, а старожилы знают, что бабка эта – сумасшедшая! Убийца она, мужа своего топором зарубила. И как только таких на свободе держат.

Соседка ушла, а Лида задумалась о том, что они с несчастной старухой чем-то похожи. Обе – изгои, вот только бабкин изъян, ее грех всем виден, за это ее и гонят, презирают, а Лиде пока удается скрывать, что она живет ненормально, в чужих глазах она достойный член общества.

Хотя в собственных глазах…

Ох, лучше и не думать.

С той поры Лида стала часто встречать старуху. Пять с лишним лет жила в этом районе, но не видела, а может, просто внимания не обращала. Теперь же пожилая женщина вечно попадалась на глаза то на улице, то на почте, то в магазине.

Она всегда была одна. Никто не подходил, не беседовал с ней. Чаще люди ее не замечали, словно она – человек-невидимка (так молодые часто ведут себя по отношению к старикам), а иногда бросали настороженные взгляды.

Лида всегда с ней здоровалась, улыбалась, и постепенно та тоже стала отвечать. Не улыбкой, но словом.

Однажды Лида увидела ее возле аптеки. До этого не встречала старуху неделю или даже дольше. Бледная, сгорбленная сильнее обычного, стояла она и, видимо, не могла подняться на высокое крыльцо, держалась за перила.

– Добрый день. Давайте, я схожу и куплю вам лекарство.

– Зачем? – тихо спросила та. Похоже, сил у нее совсем не было.

– Затем, что я вижу: вам плохо, вы не можете дойти до аптеки. Просто помочь хочу.

Старуха молча сунула Лиде рецепт и полезла за кошельком, но Лида отмахнулась. Вернулась с лекарством, взяла пожилую женщину под локоть, вместе они направились к ее дому. Вызвать скорую старуха отказалась, дескать, у нее «хроническое», пройдет, отлежаться надо. Не сопротивлялась, позволила Лиде проводить себя в квартиру, которая, к счастью, располагалась на первом этаже.

В крошечной темной «однушке» было запущено и грязно. Пол явно мыли давно, кругом скопилась пыль, царил запах, который бывает в домах тяжело больных людей.

Лида немедленно развила бурную деятельность. Уложила старуху в кровать, приготовила обед из того немногого, что нашла в холодильнике, сделав себе заметку купить продукты. Вымыла полы, приоткрыла окошко, чтобы проветрить комнату.

С той поры они стали общаться. То была странная дружба, но две женщины – старая и молодая – были нужны друг другу.

Старуху звали Ириной Ивановной, у нее было больное сердце и букет других болезней, но она держалась стойко, не жаловалась. Помощь Лиды пришлась как нельзя кстати; даже когда она стала чувствовать себя чуть лучше, все равно трудно было ходить в магазин и делать уборку. То, что Лида помогала по дому, приносила продукты, водила ее в поликлинику, очень выручало.

Лида же впервые за долгое время чувствовала, что есть на свете человек, который ждет ее и радуется ее приходу.

Ирина Ивановна, привыкшая к равнодушному либо неприязненному отношению окружающих, постепенно оттаивала, начала улыбаться Лиде в ответ. Пыталась отдать деньги за продукты и лекарства, но Лида отказалась.

– Я не возьму, не обижайте меня. И не волнуйтесь, я могу себе позволить.

Постепенно они стали подолгу разговаривать, и это приносило обеим удовольствие. Виделись почти каждый день, кроме выходных, когда Эдуард был дома. От него Лида свое общение с новой знакомой скрывала. Он бы не понял и, скорее всего, это стало бы поводом для новых упреков.

Впрочем, все тайное становится явным. Как-то Эдуард, вернувшись с работы, сходу спросил, с какой стати Лида возится с чокнутой старой ведьмой.

– Не делай невинное лицо. Тебя с ней видели в поликлинике.

– Ты так говоришь, будто помощь пожилому человеку – это нечто предосудительное.

– Все соседи знают, что она сумасшедшая преступница. Отличная компания для тебя, да? – Лида видела, что муж в дурном настроении и ищет повод сорвать зло. – Тебе лишь бы поставить меня в глупое положение.

– Это не ты общаешься с ней, а я, – возразила Лида.

– А ты пока моя жена! – вскипел он. – Нечем заняться? Сидишь на моей шее, тратишь мои деньги, еще и на эту старую каргу, наверное? Надо проверить, что ты покупала в последнее время! С завтрашнего дня будешь показывать мне чеки, чтобы я знал, на что идут мои заработки.

Он уже кричал, лицо его покраснело, исказилось, и Лида поняла, что скоро произойдет неизбежное.

«Как я дошла до этого?» – в который раз подумала она, слушая, как муж орет на нее, запрещает общаться с Ириной Ивановной, обзывает.

Обычно его удары не оставляли следов. Но на сей раз на щеке появился синяк. Утром Эдуард, как обычно, суетился, виновато косился на жену, снова приволок кофе и розы (Лида давно возненавидела и то, и другое).

Когда он отбыл в свой офис, Лида оделась и пошла к Ирине Ивановне.

Квартирка у нее теперь, стараниями молодой подруги, была чистенькая, уютная. Чувствовала себя Ирина Ивановна в последнее время получше. Когда Лида пришла, сидела в кресле с книжкой в руке. Она любила читать, и Лида покупала ей детективы и любовные романы.

Увидев Лидино лицо, она медленно сняла очки и сказала:

– Это он, да? Я так и знала. Давно подозревала.

О муже Лида всегда говорила только хорошее – это уже стало привычкой. Как Ирина Ивановна могла что-то подобное заподозрить, было загадкой.

Впрочем, отгадка оказалась проста.

Когда Лида попыталась возразить, делая круглые глаза, стала врать, что ударилась о дверь, сама ушиблась, Ирина Ивановна махнула рукой – замолчи.

– Мне-то не ври. Сама такая была. Оправдывала его, делала вид, что всё у нас ладится. Верила даже, что сама нарываюсь, сама виновата – это он мне говорил. Двадцать лет так жили. Скрывала ото всех, синяки замазывала, шутила, что неуклюжая. Помогала ему: он меня лупасил, а я его прикрывала, не рассказывала никому, не кричала, не звала на помощь. Молча терпела, в глазах людей мы были пара как пара; если кто и замечал, думали, милые бранятся. Всё нормально, чего в семейной жизни не бывает. – Ирина Ивановна опустила голову. – Поэтому, когда однажды я не выдержала, меня стали безумной считать. Нормальный же Колька мужик, да, выпивает, но не больше других, а кто не пьет? Работал, по бабам не бегал. А жена его ни за что взяла и зарезала.

– Я слышала про топор, – не успев задуматься, ляпнула Лида.

– Выдумки. Николай в тот вечер озверел совсем, а я после операции, еле на ногах стояла. Испугалась, что убьет меня, пьяный он был сильно. А я на кухне, нож рядом. Не подходи, говорю, не тронь. Он от этого еще сильнее в раж вошел, ну и…

Ирина Ивановна замолчала.

– Вас посадили? – прошептала Лида. – Не оправдали? Это самооборона была!

Пожилая женщина невесело усмехнулась.

– Я свое получила сполна. И сейчас, как видишь, получаю. Родственники отвернулись, соседи шарахаются. Прокаженная. А как иначе? Человека жизни лишила, так кто же я? – Голос ее дрожал. – Но речь не обо мне, Лидия. Вот тебе мой пример! Смотри на меня, смотри внимательно! Если и дальше будешь позволять над собой измываться, не боишься так же закончить?

– Я… Но я же…

Лида пыталась возразить, но ничего не приходило на ум.

– Послушай меня. Уходи от него. Даже если кажется, что трудно, невозможно, некуда, чего люди скажут, как жить, – это все чушь. Уходи, иначе рано или поздно либо он тебя изувечит, либо ты его прикончишь, грех на душу возьмешь. Такие, как он, не останавливаются, не исправляются, только сильнее распоясываются из-за своей безнаказанности.

Лида не могла этого слушать. Выбежала из квартиры, оставив дверь нараспашку. Слова били наотмашь, ранили так же больно, как кулаки Эдуарда. Старуха что-то говорила ей вслед, но Лида не слышала.

Дома закрылась в ванной, включила воду, смотрела, как она утекает в раковину, пыталась заплакать – и не могла. Час сидела, два. Потом встала, завернула кран и вышла в коридор.

Еще два часа спустя она снова стояла на пороге квартиры Ирины Ивановны. С чемоданом, в котором было лишь самое необходимое.

– Вы правы. Во всем, – глухо произнесла она. – Можно я у вас переночую? Пока не знаю, куда еще пойти, найду жилье и съеду.

Старуха подошла, обняла Лиду, прижала к себе.

– Живи у меня. Сколько хочешь, столько живи, мне в радость. На старости лет дочка появилась. Значит, Бог меня все-таки простил.

И вот тогда Лида наконец смогла заплакать.

С мужем она развелась. На имущество не претендовала, даже украшения, которые дарил Эдуард, не взяла. Никто не понял ее поступка, многие осудили: как можно было бросить прекрасного человека? Кто-то посмеивался, другие злорадствовали, некоторые пальцем у виска крутили.

Лида не обращала внимания. А о чем-то и не знала, поскольку сократила круг общения.

Эдуард бесновался, уговаривал подумать, стыдил, просил прощения, но, впрочем, скоро нашел новую безропотную супругу. И теперь уже та всюду рассказывала всем о сказочной жизни. Лида жалела ее, смотреть на девушку было тяжело. Хорошо, что спустя короткое время Эдуард продал квартиру, и они с новой женой переехали.

Лида так и осталась у Ирины Ивановны. Устроилась на работу, и ее журналистская карьера постепенно пошла в гору. Лида встала на ноги, начала хорошо зарабатывать.

Через два года Ирина Ивановна скончалась: ушла тихо, без мучений, во сне. Квартиру она завещала Лиде.

Смерть новообретенного близкого человека была страшным горем. Лида опять осталась одна. Когда она, вернувшись с кладбища, со слезами перебирала вещи Ирины Ивановны, старые фотографии, письма, то наткнулась на один-единственный снимок, где та, молодая и красивая, была запечатлена с мужем.

Ирина и Николай стояли рядом, он обнимал ее за плечи. Они смотрели в камеру, не зная, какое черное будущее их ждет, не ведая, что сначала он станет медленно, день за днем убивать ее, а потом она лишит его жизни, не в силах терпеть боль и унижения.

– Спасибо тебе, – шепотом сказала Лида, глядя в смеющиеся глаза юной Ирины Ивановны. – Ты меня спасла.

И ей показалось, что она услышала в ответ:

– Живи, детка. Живи счастливо и ничего не бойся.