Когда Костя открывает дверь, я уже на ногах. Стою, готовая к броску, готовая душить его, выдавливать его мерзкие глаза, чтобы он почувствовал ту тьму, в которой оставил меня, но его бледное лицо и невнятное бормотание на мгновение сбивают меня с толку.

– Прости… – мямлит он, не смея взглянуть мне в глаза. – Всё слишком затянулось… Возникли осложнения.

Я выдыхаю и протискиваюсь мимо него. На кухне стоит бутылка воды, и это всё, что мне сейчас нужно. Может, пока я пью, мысли о пытках и убийстве отступят. Может, не такая уж я и сука.

– Я должен был выпустить тебя буквально через пару часов… – продолжает он, и голос его прозрачен, как и он сам, словно из него вытрясли всю душу. Впрочем, мне на это совершенно наплевать.

– Ты, наверное, хочешь пить, – виновато говорит он, смотря, как я хватаю бутылку и остервенело откручиваю ей крышку.

Да что ты говоришь. Совершенно не хочу.

– Ты как тут вообще?

У меня всё отлично.

Я пью до тех пор, пока у меня не начинается спазм в желудке. Нельзя так сразу напиваться после обезвоживания.

– Да лучше не бывает, – говорю я, вытирая рот рукой и стараясь не блевануть выпитой водой. – Подумаешь, посидела взаперти… Сколько?

– Три дня, – шепчет Костя, и мне кажется, что я не расслышала.

Три дня? Мне казалось, прошло несколько недель. Всего три дня?

– Понимаешь, меня типа подставили, – оправдывается он, – и я долго не мог вернуться.

– Ты мог позвонить Филиппу, – говорю я.

Он опускает глаза.

– У него всё равно нет ключей.

– Мог позвонить кому-нибудь. Кому угодно.

– И как бы это выглядело? Прости.

И как бы это выглядело?

Вы знаете, я запер девушку в полной темноте на три дня, она там, наверное, уже с ума сошла, без воды и еды, но у неё есть тазик, так что, думаю, всё в порядке, забудьте про этот звонок, а то это смахивает на преступление, до свидания.

Внезапно я мыслю по-другому. Не «всего три дня». А «целых три дня». Он украл у меня три дня из жизни, которые могли бы стать последними. Если бы он не вернулся, или я оказалась чуть слабее, я бы там сдохла. Не на больничной койке в окружении врачей или друзей, не мгновенно под колёсами машины или в разбившемся самолёте, а сидя в слезах, соплях и моче, царапая себе грудь, разговаривая с бабушкой, жуя её халат, возвращаясь в ад, от которого я с трудом сбежала. Он отнял у меня три дня и бог знает сколько ещё: может, я вообще теперь не смогу находиться в комнате без света. Он утопил в чернильном мёртвом озере ту, что показалась ему угрозой, и выплыл на поверхность уже кто-то другой.

– У меня есть бутерброд, – говорит он как ни в чём не бывало, и я понимаю: бесполезно.

Бесполезно пытаться что-то объяснить. Как-то призвать к ответу. Он даже не понимает, что сделал. И никогда не поймёт, что натворил. С каждой секундой, что я смотрю на него и на протянутый бутерброд, ярость волнами возвращается туда, где ей сейчас самое место.

Первая волна: сукин сын, я этого так не оставлю, засунь свой бутерброд себе в жопу.

Вторая волна: я никогда не была такой грязной, потной, пропахшей мочой, никогда не была такой униженной, и это даже не было твоей целью, это лишь побочный эффект, который тебя не заботит.

Третья волна: была. И за твою машину времени тебе нет пощады.

А потом четвёртая: на самом деле, я даже не уверена, к нему ли сейчас поднимается эта волна, или передо мной снова стоит знакомая фигура в знакомом халате. И за то, что я не уверена, в ответе тоже он. Четвёртая волна бьёт наотмашь: я просто обязана отреагировать, у меня нет выбора.

– Мы ведь никому об этом не скажем, правда? – с надеждой говорит Костя.

Звук его голоса немного меня отрезвляет, а то я снова стала нырять куда-то не туда, но смысл его слов становится последней каплей. Давай, думаю я, сделай это. Просто покончи со всем раз и навсегда. И тогда и правда сможешь обо всём забыть.

Обо всём.

– Конечно, нет, – искренне говорю я, нащупывая за спиной злосчастный артефакт, который лежит там, где ему и положено.

– Вот и…

Наверное, Костя хотел сказать «вот и отлично», но последнее слово за мной.Вот и всё.

Лезвие серпа соприкасается с его глоткой, обрывая последнюю фразу. Последнюю во всех смыслах. Кровь не брызжет, как я боялась, а просто вытекает. Костя с огромным удивлением подносит руки к горлу и падает на спину, когда я толкаю его. Не хочу, чтобы он возвышался надо мной. Кровь капает с лезвия серпа на пол.

Я знаю, что ещё не поздно вызвать скорую, зажать рану рукой, не дать крови вытечь фатально, безвозвратно. Дождаться помощи. У меня нет никаких медицинских познаний, я просто чувствую это. Чувствую, что нужно сделать выбор: попробовать помочь и спасти проклятую жизнь, или уйти прочь, сбежать с места преступления, оставить умирать. Опускаюсь на колени и смотрю в его огромные от удивления и боли глаза. Страха в них нет. Этот сукин сын не верит, что я смогу оставить его подыхать, потому и не боится. Он прав. Я понимаю, что не смогу просто уйти.

Потому что выбора у меня на самом деле три.Уничтожь своё прошлое,слышу я и повинуюсь. Это инстинкт самосохранения. Я берусь за окровавленную ручку серпа и сосредоточенно, совсем не так панически наугад, как в первый раз, отрезаю ему путь к выживанию. По-моему, серп – идеальное орудие для срезания жизни под корень. Для перерезания горла. Я бы порекомендовала его новичкам в этом деле.

Когда он навеки затихает, я кладу серп на пол и усаживаюсь поудобнее, опираясь спиной на стену. Кажется, во мне взрываются какие-то пузырьки. Наверное, ужаса и паники, думаю я, ведь я только что убила человека, своими собственными руками, хотя могла бы и не делать этого. Но, прислушавшись к себе, понимаю: вовсе нет. Это облегчение на грани с восторгом. Я избавилась от своей тьмы раз и навсегда. Я никогда больше не вернусь в ту кладовку, потому что я сильнее. Сильнее их всех. Ни капли страха. Страх покроет коркой льда и запустит в сердце свои холодные щупальца позже. Не сейчас.

Сейчас – эйфория.