Если бы я всё ещё пыталась кричать, из горла вырывались бы только хрипы. Но я больше не пытаюсь. Я знаю, что умру здесь, и почему-то это больше не вызывает у меня никаких эмоций. Пересохшие губы слиплись, но я всё ещё отказываюсь пить мочу. Её совсем мало: та, что была, разлилась на ковёр, а потом кончилась вода, и мочиться было нечем. Тем не менее она ещё есть.

Но есть не только она. Всё изменилось.

Я провожу рукой по стене: они на месте. Полки с банками снова мои привычные соседи. Донышко за донышком, как в старые добрые времена. Я чувствую пыль на пальце. Знаю, что над головой висит шуба. Мне не нужно её касаться, её запах проникает мне в ноздри. Я думаю о своём поведении, но не могу вычленить причину моего нахождения здесь: я что-то не так сделала, не то сказала? Не так на кого-то посмотрела, не то надела? Увидела то, что не предназначалось для моих глаз, наркотики или порнофильм на старой кассете?

Я уже не могу вспомнить.

Когда я снова открываю глаза, понимаю, что лежу на боку. Перед моим лицом стоят тапочки. Я глажу их бархат, осторожно веду пальцами выше, по толстым компрессионным чулкам. Рука касается края халата, и я отдёргиваю её, как от раскалённого утюга. Того самого, который мне предлагали вместо кладовки. Всего две секунды, и ты свободна, говорил мне голос, который я скоро услышу снова. Две секунды вместо целой ночи, что ты выберешь? Клеймо ставится быстрее и останется тебе на память. Так ты будешь помнить о том, как себя вести. Бабушка ошибалась: кладовка тоже осталась мне на память. Я никогда не соглашалась на утюг.

Но я чувствую его тепло. Знаю, что он стоит здесь, в темноте. Раскалённый и готовый прикоснуться к моей коже. Всего две секунды, говорит бабушка, и ты будешь свободна. Или можешь сидеть тут до скончания веков, превращаясь в скелет. Твой Костя бросил тебя подыхать, а я даю тебе свободу. Я всегда знала, что мужики тебя погубят.

Иди к чёрту, хриплю я, краем сознания пытаясь зацепиться за мысль: у меня просто глюки. Всё это нереально.

Но края сознания недостаточно. Оно почти целиком погружено во тьму барабанной комнаты и моего детства, и вынырнуть оттуда не так-то просто. Почти невозможно. Нафталиновая шуба воняет всё сильнее, куда бы я ни отодвинулась. Комната, которая когда-то была большой, превратилась в каморку. Ещё немного, и стены сожмутся и раздавят меня. Я чувствую, как в глотку мне забивается бабушкин халат. Я не могу дышать.

Я пытаюсь расстегнуть блузку, но пуговицы с треском отлетают на ковёр: не могу себя контролировать в преддверии смерти от удушения. По груди черкает что-то острое, горячее, не утюг – я пытаюсь выцарапать из себя халат, из глотки, из груди, из своей жизни. Ещё совсем чуть-чуть, и я либо задохнусь, либо расцарапаю себя до потери крови.

А потом включается свет и всё проходит. Вспышка так больно режет по привыкшим к темноте глазам, что я стискиваю зубы. Открыть глаза удаётся не сразу, но когда это наконец получается, я вижу всё то же, что и раньше. Ни халатов, ни шуб, ни тапочек.

Барабанная установка, грязный ковёр, смятая пустая бутылка и тазик. Костя всё-таки вернулся домой, и я надеюсь, что дверь вот-вот откроется. Прикрывая от самой себя остатками блузки глубокие царапины на груди, я как собака сижу у двери, ожидая хозяина. Наконец-то я смогу попить. Поесть. Умыться. С кем-то поговорить. Я почти забыла свою злобу и ненависть, предназначенные Косте, но когда мой взгляд снова падает на тазик, они возвращаются. Они придают мне сил: с этими новыми силами я стучу и стучу в дверь, но она не спешит открываться. Каждая секунда промедления разжигает во мне ярость. Костя понятия не имеет, что я здесь пережила. Он утопил меня в моём прошлом. Оставил без еды и воды. Без света. Я могла сойти с ума. Даже умереть. Я ему этого не прощу. Никогда.

Слава богу, что у меня нет месячных, думаю я, концентрируясь на тазике и взращивая в себе что-то очень тёмное.

Но кровь будет.

О, да. Крови будет много.

22

– Подожди. Я тоже был не прав. Мы слышим то, что готовы услышать, но они ведь не говорили… – да Винчи старался, чтобы голос звучал спокойно, и это стоило ему огромных усилий.

– Заткнись. – Эйнштейн перевёл ружьё с Кюри на египтолога.

– …они не говорили, что надо всех перестрелять. Признаю, поначалу я так решил. Но они сказали лишь, что выиграет только один.

– Они могли иметь в виду, что лишь один заберёт все деньги, – подключилась Кюри. – Не надо делать того, о чём пожалеешь.

Не убивай меня.

– Да ну?

– Откуда у тебя патрон? – спросила Кристи.

– Я нашёл его. В комнате с гирляндой, – самодовольно ответил Эйнштейн.

Так вот почему ты сказал, что сигнального стикера не было. Он был, но ты снял его, чтобы никто не удивлялся, почему в той комнате нет игрового предмета, устало подумала Кристи. И выставил меня дурой.

– На нём есть зелёная игровая метка? – Кюри поняла, что это шанс отвлечь Эйнштейна от необдуманных поступков, но ещё она поняла, что это действительно очень важный вопрос.

– Есть, – ухмыльнулся Эйнштейн, словно это была полностью его заслуга. – Это игровой предмет.

– Но почему ты ничего нам не сказал? – озвучила Кристи мысли остальных.

А потом поняла: потому что и не должен был.

– Потому что это мой предмет, – ответил Эйнштейн. – Мой личный.

Если первым найдёшь кое-что в комнате отдыха, можешь оставить себе. Только не привлекай к этому внимания раньше времени.

– Значит, пятый лишний – это патрон, – сказал да Винчи. – У нас есть все пять предметов.

– Ни хрена, – Эйнштейн по-прежнему не отводил ружья от египтолога. – Лишний – это ключ. Ключ от выхода. А выйдут, очевидно, не все. Вот и ответ.

– Значит, мы можем закончить Игру, – чересчур мягко сказала Кюри. – Мы определили лишний предмет, а это и было целью.

Эйнштейн медленно перевёл ружьё на Кюри.

– Ничего мы не определили, – возразил да Винчи, – потому что лишний предмет – точно патрон, предмет, несущий смерть, разве не из-за смерти мы здесь оказались?

– А я считаю, что патрон совсем не лишний, – процедил Эйнштейн, – а очень даже подходящий. Разве не он нужен для правосудия? Разве не свершивший его выиграет? Кто-то один? – он резко перевёл ружьё на вздрогнувшую Кристи и добавил: – Например, я.

– Чёрт, очевидно же, это ловушка! Никто не должен никого убивать! – выкрикнул да Винчи, потеряв с трудом нащупанное самообладание. – Мы не должны покупаться на их дерьмо! Это всего лишь провокация, понимаешь? Это проверка!

Кристи, не зная, что делать, кивнула, словно в подтверждение, и это сдвинуло ружьё в сторону да Винчи.

– Возможно, – наклонил голову Эйнштейн.

– Вот и отлично, – да Винчи медленно выдохнул, – ловушка и провокация. Мы не поддадимся.

– Говори за себя.

– Что?

– Полагаю, это испытание.

– Чьё, мать твою, испытание?

Эйнштейн улыбнулся:

– Моё.

– Что это значит? – ужаснулась Кюри.

Какой-то дополнительный кусок головоломки появился так внезапно и никак не хотел вставать на место, что блузка Кюри мгновенно пропиталась потом.

– Я знал, что ты здесь не просто так, – процедил да Винчи.

– Но ты ведь можешь пройти это своё испытание? – Кристи нащупала крошечную надежду. – Пройди его, и тогда как раз выиграешь ты один! Мы убийцы. Но не ты!

– Точно, – поддакнула Кюри. – Ты не должен этого делать. Как раз в этом и смысл. Ты не должен лишать кого-то жизни. Становиться как мы.

– Смысл… – покачал головой Эйнштейн.

Проявите смелость и свершите правосудие,подумал он. Вот моё испытание. Впервые в жизни я должен совершить настоящий поступок. Им просто этого не понять.

– Может, я хочу присоединиться к вашему клубу, – ответил Эйнштейн.

И подумал: может, я хочу выиграть. Хоть где-нибудь. Особенно в этой Игре.

– Что? – не поняла Кристи.

– Хочу почувствовать, каково это – убить человека.

О, подумал да Винчи. Какая ирония.