В последние недели я чувствую, что всё начинает налаживаться. Моё прошлое тяготит меня всё меньше, а настоящее о нём почти не напоминает. Филипп тоже это чувствует: облегчение. Поток вопросов, когда-то захлёстывавший меня с головой, постепенно превращается в тонкий ручеёк, а потом и вовсе пересыхает. Мы оба устали от вопросов, которых не стало меньше после моего признания в убийстве моего мучителя. Они изменили вектор, но не количество, тональность и уровень опасности. Опасности для меня. И вот, наконец, наступает затишье. Мы оба измучены; Филипп устал от недомолвок и хрупкого равновесия, которое он изо всех сил старается поддерживать, и я впервые не чувствую неприязни по этому поводу. Впервые понимаю: мне нравится эта забота, от которой раньше подташнивало, мне нравится, что кому-то я настолько небезразлична. Что с кем-то я чувствую себя почти одним целым. Оказывается, к этому привыкаешь. Я рада, хотя в этом трудно признаться даже самой себе. Рада, что наконец могу отвечать на заботу Филиппа, не притворяясь. Он заслужил хоть какие-то чувства, хоть какие-то эмоции. Хоть какую-то правду.

На кухне привычно пахнет тошнотворной ромашкой, и я как всегда протягиваю руки к большой чашке.

– Спасибо, – говорю я, имея в виду: спасибо, что снова заварил мне этот отвратительный чай. Спасибо, что веришь мне. Спасибо, что заботишься обо мне. Выходит убедительно, потому что в этот раз я говорю действительно от души. Первый раз с момента, изменившего мою жизнь, я чувствую, что всё будет хорошо. Насколько это вообще возможно в моей ситуации.

В нашей.

Филипп начинает чаще бывать вне дома, уже не боясь оставлять меня одну. Я подумываю о том, чтобы продолжить работу. Дизайн и реклама – вот чем я занималась до того, как всё пошло наперекосяк. И хотя денег это приносило меньше, чем хотелось бы, меня устраивал свободный график фрилансера и возможность выбирать заказы. Конечно, то, что мне не приходится отчитываться, где я была и почему не работала всё это время, оказалось как нельзя кстати.

Я нахожу небольшой заказ, на пробу, и когда открываю на экране палитру красок, смотрю на красные оттенки и думаю: сейчас начнётся. Но я ничего не чувствую. Не вижу перед собой лужу крови. Не ассоциирую палитру с лишением жизни. Я просто смотрю на неё, и ничто не тянет мои внутренности вниз, не сбивает моё дыхание.

Ничто.

Мне всё сошло с рук, а теперь сходит и с души.

Я начинаю улыбаться, даже готовить еду, и Филипп просто в восторге от моих – наших – его – успехов. Мы выглядим как настоящая пара, и, хотя для Филиппа мы таковой были ещё до того, как мои руки запятнались кровью, для меня всё это впервые. Удивительно, но я чувствую, что мне это нравится. Дрянные мысли о моей сущности, моей лжи, моих поступках и отношении к Филиппу сменяются ещё более дрянными: а почему бы и нет? Разве я не заслуживаю нормальной жизни? И хотя что-то внутри меня знает – и всегда будет знать – ответ (конечно, нет), я предпочитаю от него отмахнуться. Через какое-то время я не просто играю в обычное: быт, работа, отношения – я в него интегрируюсь.

То, что случилось, постепенно отступает, и я действительно расслабляюсь и начинаю верить в нормальную жизнь.

Зря.

Хотя я и работаю дома, иногда езжу в типографию, одну и ту же, вот уже почти три года. Листовки, флаеры, постеры, любая полиграфическая печать – не могу не ездить, чтобы проконтролировать то, что было создано мной. Небольшая оплошность при печати – и заказ можно потерять. К тому же большинство клиентов заказывает в том числе и доставку, которой я раньше зарабатывала дополнительные сотни рублей. Вот и теперь, впервые за долгое время, я решаюсь выйти из дома не только за хлебом и кефиром (остальное покупает Филипп, и это максимум, что он позволяет таскать мне из магазина, и то только потому, что мне хочется делать хоть что-то полезное). Я одеваюсь, беру давно заброшенный плеер, проездной, на котором полно нерастраченных денег, и еду в типографию. Я нахожусь среди людей: настоящих, не интернетных, с которыми я вела переписку, и не Филиппа, который стал уже чем-то само собой разумеющимся, а настоящих. Людей на улице, в метро, в типографии. Я снова чувствую себя такой же, как они.

Живой.

Нормальной.

Когда я возвращаюсь, застаю дома Филиппа. Он вне себя от ярости: я ушла, ничего ему не сказав, к тому же забыла телефон. Он понятия не имел, где я и что со мной. После того что случилось, я не имею права вот так уходить без спроса. И так далее. Всё это я выслушиваю с опущенной головой, потому что он прав: я опять заставляю его волноваться, хотя должна делать всё, чтобы его жизнь была спокойнее. Краем глаза я замечаю на столике толстенную книгу, которой раньше там не было. Огромный фолиант. Называется «Бесконечная шутка». Почему она здесь лежит?

– Это я купил тебе, – проследив за моим взглядом, говорит Филипп.

– Спасибо, – машинально отвечаю я.

Это странно, потому что он знает, что я не люблю читать.

– Если начнёшь сегодня, за пару дней как раз прочитаешь.

– Почему «как раз»? – не понимаю я.

– Скоро будет другой подарок, – улыбается он, кладя мне руки на плечи. – Хочу, чтобы ты была счастлива.

Что-то в его интонации мне не нравится. Впервые его слова звучат так, как почти все мои: фальшиво.

– Да ладно, не стоило… – бормочу я.

– Ещё как стоило. Надеюсь, ты всё-таки прочитаешь.

– Ну, точно не за пару дней, – говорю я, беря в руки том. – Это возможно, только если сутками напролёт сидеть, уткнувшись в книгу.

– Почему бы и нет?

– Я ведь теперь работаю. К тому же надо будет ездить в типографию и к клиентам.

– Ну, думаю, если закрыть тебя в твоей комнате, то как раз прочитаешь, – смеётся он и начинает снимать с меня пальто.

– Надеюсь, ты этого не сделаешь, – отшучиваюсь я, но чувствую, как пересохли вдруг губы. – Ведь тогда…

– …придётся меня убить? – насмешливо спрашивает Филипп, стоя за моей спиной, наполовину стянув с меня пальто. Мои руки заведены назад. Мой мозг отрицает услышанное.

– Конечно, нет, – бормочу я, пытаясь освободиться из рукавов и повернуться к Филиппу лицом.

Мне это не удаётся.

– Неужели. Очередная ложь, ничего нового.

Я чувствую, что у меня подкашиваются ноги.

– Не понимаю, о чём ты, – спокойно говорю я, поражаясь собственному самообладанию.

Филипп ослабляет хватку, я скидываю пальто и поворачиваюсь к нему лицом. Но это лицо другого человека – не того, кто ухаживал и заботился обо мне, сделав это смыслом своего существования. Я поражена – где же мой милый, мягкий и заботливый Филипп?

– Ты же знаешь, он этого не заслуживал.

– Что?

Он не говорит вслух, но всё совершенно чётко читается в его взгляде. Взгляде, которым он одаривает меня в ответ на мою очередную ложь. Но он не мог догадаться. Просто не мог. Он бы не стал так себя вести. Он бы сдал меня полиции. Посадил за решётку. Хотя они уже закрыли дело, спасибо наркотикам и какому-то подвернувшемуся наркоману. Но он не мог – не мог всё это время догадываться и продолжать обо мне заботиться. Это невозможно.

И всё же в его глазах я впервые вижу презрение.

И прозрение.

Он молчит, и эта тишина каждой секундой сдавливает мне горло. Заталкивает мне в глотку воронку, по которой льётся что-то горячее. Горячее желание развернуться и бежать прочь. Именно это и я собираюсь сделать. Я слишком здесь задержалась. Пора прощаться с Филиппом, если не хочу попрощаться со свободой.

Я понимаю, что у меня только один выход.

– Что, теперь и меня убьёшь?

Я удивляюсь, как быстро он прозрел. И попал прямо в яблочко. Неужели давно подозревал? А часами рыскал по интернету, чтобы убедить себя в обратном? Что вообще он там искал?

Ответов у меня нет. Я не один раз представляла, как рассказываю ему правду. Часть меня действительно этого хотела. Я даже решила сказать, что это именно Костя похитил меня и мучал всё это время. Практически истина. Потом постоянно выдумывала новые подробности. Но так и не решилась.

Что ж, похоже, эту стадию мы благополучно пропускаем. Так мне даже легче – до этого момента в своём притворстве я не сомневалась, но чертовски от него устала. Теперь же мы на равных. На одной стороне безжалостного лезвия правды. На самом его краю.

Филипп выдерживает мой взгляд, и, несмотря на то что дальше вряд ли произойдёт что-нибудь, о чём я не буду потом жалеть, я чувствую гордость.

Я всегда знала, что он очень умён.