Просто удивительно, насколько она меня недооценила. И насколько переоценила себя. Актриса из неё никудышная. Даже я справился лучше, судя по её вытянувшемуся лицу, когда она поняла, что я всё знаю. А ведь действительно думала, что я ей слепо верю. Безоговорочно люблю. Или наоборот? Да ещё и не особенно взаимно. Действительно думала, что знает меня.

Думала, что убийство, приправленное слезливой историей, сойдёт ей с рук. Может быть, в другом случае – да. Но не в этом. Не тогда, когда её самоуверенность слишком часто граничила с наглостью. Не с опостылевшим её бесплатным проживанием и ежедневным проявлением заботы, дающимися всё труднее. Когда она исповедовалась у меня на груди, на ходу выдумывая подробности похищения и побега, мне хотелось только одного: выдернуть из розетки провод от электронных часов, стоящих рядом на тумбочке и подсвечивающих её вздрагивающий затылок, обмотать его вокруг её шеи и затянуть потуже. Тянуть, не останавливаясь. Никогда.

Вместо этого пришлось бормотать успокаивающие слова, усыпляющие её бдительность. Она не собиралась ничего говорить – это вышло случайно. Видимо, жалость к её бедному Филиппу в какой-то момент перевесила здравый смысл. А это значит, что я добился своего.

Нерассказанная история выгодно отличается от рассказанной тем, что её подробности нельзя использовать. Они не могут навредить. Не могут помочь. Никому. Потому что их просто нет. Нерассказанная выдуманная история отличается от рассказанной ещё выгоднее. В тот вечер она совершила ошибку и поняла это почти сразу, да только гордость, самоуверенность и незыблемое – как же от этого устаёшь – убеждение, что я для неё открытая книга, не дали ей остановиться и подумать. В тот вечер начался обратный отсчёт.

Сегодня он закончится.