В конце концов, так будет интереснее. Играть, так по-крупному. К тому же его убийство только за то, что он несчастен и помешался на выдуманном шансе на успех и признание, противоречит общему замыслу. Но экземпляр, конечно, тот ещё: если задуматься, он не намного лучше остальных. Мы проводим ещё одну беседу: предельно откровенную, но в рамках неведения, удобного для меня. Меня поражает, что Альберт, который уже почти Эйнштейн, готов сделать ради мифического приза в виде бесценного опыта. Я задаю ему вопросы: некоторые не имеют отношения к цели моего разговора, а некоторые проливают дополнительный свет на его характер. Показывают, что он отсутствует. Уничтожен ещё в детстве. Пока мы разговариваем, сценарий в моей голове съезжает с продуманных рельсов куда-то вбок, в вязкую тьму, где маленькая кибитка с людьми вспыхивает от необдуманного решения. Мне кажется, это красиво. Особенно интересно это будет смотреться в финале: Альберт определённо внесёт перчинку. Он настолько не контролирует свою жизнь, что будет счастлив получить орудие контроля в свои руки. Если всё получится так, как задумано, опыт ему действительно светит незабываемый. Таких решений ему в жизни ещё не приходилось принимать. Если же нет – если суд присяжных ускользнёт от него и во второй раз, – ощущения будут ещё острее. Он прав. Игры хватило бы ему на несколько книг, но кое в чём он ошибается: возможности их написать у него уже не будет.

Прочитав составленную мной же анкету, которую он заполнил, я понимаю: точно надо брать. Иначе проблем не избежать. Честно говоря, он составит им хорошую компанию: исходя из опросника, он готов даже убить, если это вдруг потребуется в Игре. Человек, загубивший свою жизнь и до сих пор прикрывающийся почившим братцем и недостаточным вниманием в детстве, готов на убийство, чтобы по взмаху волшебной игровой палочки стать великим писателем и доказать почившей мамочке, что он не так бездарен. Господи, такого экземпляра я ещё не встречал.

Повезло, что встретил.

Я смотрю на его лицо, напряжённое, ожидающее вердикта, следящее за тем, как я читаю анкету. Думаю о том, что он сам списал себя в утиль, а выкарабкаться хочет за счёт других, и плевать как. Просто-таки Агата номер два. С той лишь разницей, что пока никого не убивал.

Пока что.

– Что ж, – говорю я, вытягивая под столом ноги, – это очень интересно.

– Плохо или хорошо?

Ну, думаю я, для кого как.

– Это уж как получится.

– Так я… в деле?

О да, по уши.

– Думаю, вы нам пригодитесь.

– Правда?

– Нужно будет… создать определённую ситуацию в ходе Игры.

– Понятно, – кивает он и улыбается.

Ни хрена тебе не понятно, думаю я. Как жаль, что ты так быстро мне разонравился. Держал бы своё дерьмо при себе или хотя бы поинтересовался, какого хрена в анкете есть вопросы про насилие, ложь и даже убийство, было бы лучше. Для тебя так точно.

– Мы с вами свяжемся, – улыбаюсь и я в ответ. Мы жмём друг другу руки. Это полный сюр: не думал, что докачусь до такого. Надо было сунуть те листовки кому-нибудь другому. Чертовски не повезло. Хотя…

Он смотрит на меня чуть ли не с обожанием. Наверное, уже подсчитывает гонорары от будущих бестселлеров. Либо ему вообще не приходит в голову мысль, что с Игрой и всей этой ситуацией что-то не так, либо ему настолько наплевать, что с ним будет, потому что он считает, что хуже уже не бывает. …В мире ослеплённых тьмой может солнцем показаться пламя от свечи. Вроде неглупый, но с головой явно проблемы. Я смотрю ему прямо в глаза, и он выдерживает взгляд, не отводит глаз, в которых плещется ликование и что-то ещё. Надежда, что ли? Или безумие? Не веря себе, я первый отвожу глаза. Не могу больше выносить его взгляд.

Он видит во мне почти спасителя, почти друга, человека, с которым он делит какую-то непонятную тайну.

Я вижу в нём лишь инструмент, который можно использовать по-разному, но точно не во благо.

И совершенно точно не во благо ему самому.