Снова дисбаланс.

Лёнчик-первый окончательно вернулся, но я чувствую его немой укор за то, что сделал. Как будто это было не во благо. Как будто не это вытащило его из той бездны, куда он сполз и где оседал всё глубже. Он понимает это, но укор всё равно не исчезает, висит в воздухе, словно шлейф от духов. Словно Вера прошла мимо, оставляя за собой знакомый след парфюма. Теперь он пахнет сомнениями. Чем больше проходит времени, тем острее зубки того, что грызёт нас изнутри. Мы снова вместе, но каким-то непостижимым образом раны, образовавшиеся от вырванных с корнями щупалец Веры, не затягиваются, а лишь гноятся. Снова вместо привычной стабильности проклятый дисбаланс. Всё испортилось ровно в ту секунду, когда Клео сообщила, что беременна. Когда об этом сообщила Вера.

Вроде бы ничего такого, постоянно тысячи, если не больше, людей узнают об этом незапланированном событии и впадают в ступор, ужас или даже ярость. Обычное дело, которое потом так или иначе разрешается. Я был бы рад оказаться одним из них. Таким же обычным. Беременность запустила цепную реакцию, оказавшуюся необратимой: неприятие этой новости, отказ признавать случившееся, брать на себя ответственность, страх перед новым и перед будущим, перевоплощение Клео и моё прозрение, постоянный стресс, нежелание Веры уступить, потеря самого важного – контроля, исчезающий напуганный Лёнчик-первый, отказ, страх, стресс, бездна всё глубже и так далее. Разорвать эту цепь иначе было невозможно. Вера не оставила мне выбора.

Я чувствую, что откатываюсь назад. Конечно, я всё ещё в своей собственной квартире, а не в душном муравейнике. Моя жизнь в моих руках, а не в руках угрюмого и непрофессионального медперсонала. Мои соседи – тихий кассир и пожилая пара. Не признанный учитель, убивший жену, вырезавший ей сердце, зажаривший его и отдавший своей кошке, которая и потребовала от него всё это совершить. И не шизофреничка, пытавшаяся самостоятельно укоротить себе ноги пилой после того, как хирург ей в этом отказал и направил к психиатру. Но всё это внешние факторы: внутри же всё повторяется. Бездна, в которую упал Лёнчик-первый и из которой его вытащило чудесное избавление от Веры, начинает разрастаться. Поставив на нём печать, она не собирается останавливаться на достигнутом. Мел в руках, рисующий иероглифы на доске, кажется чем-то из другого измерения. Ручки, блокноты, флешки мертвы, безжизненны: конечно, они всегда были такими, но теперь он их не чувствует, лишь осознаёт рассудком, отстранённо, словно это вообще не его вещи. Слушатели, заплатившие за лекцию, ни о чём не догадываются, потому что первый всё-таки умеет держать себя в руках, но я-то знаю, что он вздрагивает каждый раз, когда кто-то из них начинает шевелиться или задавать так любимые им раньше вопросы, потому что для него они теперь лишь манекены, а манекены не двигаются и не интересуются египтологией.

Насчёт интереса: когда я последний раз просматривал любопытную мне тему, вроде бы было выявлено двадцать две стандартные ситуации, побуждающие людей к самоубийству. Полагаю, острые зубки, грызущие одну личность, и невнятное восприятие предметов и себя другой, можно посчитать нестандартной. Это не принимая во внимание Веру. И, разумеется, Клео.

Перед сном я ловлю себя на том, что машинально желаю ей спокойной ночи, так, как до этого проклятого водоворота беременностей и чёрных бездн. Вслух, что означает, что и я начинаю терять ясность восприятия. Ответа я не жду: это пока ещё не диалог. Но если так пойдёт, скоро она начнёт мне отвечать.

В муравейнике Клео использовала меня для удовлетворения своих нужд. Позже, найдя её на лекции, я использовал её для своих. Но только Вера меня не использовала. Просто хотела построить со мной семью, будущую жизнь. Теперь я понимаю, что она действительно меня любила. Только она принимала меня таким, какой я есть.

И что я сделал с этим принятием?

Я хочу не думать о Вере, и мозг готов пойти мне навстречу. Но не проходит и дня, чтобы я не вспомнил Веру хотя бы одним вдохом. Одним стуком сердца.

Я так чертовски сильно ошибся.