Самое яркое воспоминание из детства: мы качаемся на качелях, под нами ворох сырых листьев, пахнет прелой травой. На ржавой перекладине качелей – ярко-розовая, выбивающаяся из унылой осенней картинки жвачка; мы прилепили её день или два назад. В метре от нас – брошенный облизанный чупа-чупс, красный, глянцевый, тоже очень яркий. Облепленный муравьями; они ползут и ползут к нему тоненькой цепочкой и, кажется, готовы сожрать его целиком. Именно два этих пятна – ярко-розовое и красное – я помню лучше всего. Именно на них я смотрю, переводя взгляд с одного на другое, когда нам говорят, что мама умерла. Им нужно со мной поговорить, и когда меня стаскивают с качелей, волокут за шиворот к дому, я не смотрю уже ни на что. Даже на качели. Особенно на того, кто остался на них качаться. Я знаю – это из-за меня. Я знаю – это не из-за меня. Не может быть. Конечно, может. Тогда всё казалось таким запутанным. Что бы там ни было, не стоило им говорить мне всё, что они сказали, когда я был всего лишь ребёнком.

Может быть, если бы она не хлопала так дверцами шкафов, сочась злостью, не ставила с грохотом на стол тарелки каши, так что она выплёскивалась через край, если бы пользовалась для наказаний обыкновенным, как во всех семьях, ремнём, а не собачьим поводком со строгим ошейником, если бы не шипела почти каждый день мне в ухо «только попробуй, ублюдок, стать таким, как он», если бы хоть раз пришла на родительское собрание в школу, не вынуждая меня униженно придумывать ей оправдания перед учителями, если бы не выбрасывала как ненужный хлам все мои школьные поделки из пластилина, картона и прочей дребедени (хоть на один-то день можно было оставить!), матеря меня на чём свет стоит, если бы пила поменьше, не срываясь потом на нас, в основном на мне, чёрт, да миллион этих «если бы»: и честное слово, будь их хотя бы на сотню меньше, она бы, наверное, в тот день осталась жива.

Тот день был просто десять из десяти, подарочный набор, мечта коллекционера. Утром она была вне себя от злости, потому что не могла найти своё нижнее бельё; когда я ляпнул «может, ты вчера пришла без него», что, скорее всего, так и было, мне в голову прилетела коробка геркулеса и ядовитое «что ты себе позволяешь, как ты с матерью разговариваешь», а потом, словно поняв, что этого маловато, мы все вместе посмотрели очередной эпизод сериала «забей своего ребёнка до полусмерти железным ошейником с зубцами», серия три тысячи пятьдесят вторая. Потом меня волокли за ухо в школу, повторяя, что я «в точности как то поганое отродье, гнилые гены, растёт не ребёнок, а дерзкое уёбище». Потом были уроки, где я хоть немного отдыхал от постоянного напряжения, царившего в доме, а потом был дополнительный урок, о котором я забыл сказать и который никак нельзя было пропустить. Мне разрешили позвонить домой из учительской, но уже на пятом гудке я понял, что это бесполезно: мать или напилась и отключилась, не реагируя на телефон, или кувыркается с кем-то в нашей до сих пор общей постели, оставляя неприятные пятна на простыни, и выдернула телефон из розетки, чтобы им никто не мешал. Правду я так и не узнал, потому что когда пулей выбежал из школы, отсидев дополнительный урок (честно говоря, только половину, потому что ёрзал, представляя, как мама стоит и ждёт меня у школы, а меня всё нет, а она не знает, почему), получил такую мощную пулемётную очередь из едких матерных словечек, щипков и ударов, что остальное просто перестало меня интересовать. Мы шли по протоптанной дорожке домой, и я, пытаясь как-то её задобрить, вытащил из портфеля свою новую поделку из пластилина, особенно удачную и красивую, я был уверен, что она ей понравится, и мы положим её дома в морозилку, чтобы она хранилась как можно дольше. На самом деле поделке оторвали голову и со злостью бросили в ближайшую канаву, а мне отвесили звонкую пощёчину. И вот тогда я заплакал: мне было так обидно за то, что я в общем-то ни в чём не виноват, потому что я звонил и звонил, и у меня не было выбора, и я переживал, и сбежал с половины урока, но всё равно получил сполна: поделка вообще была ни при чём, а ей досталось даже больше, чем мне. Она была символом примирения (которое так никогда и не состоялось), подарком от души, посланцем надежды, а отправилась в канаву, даже не удостоившись хоть толики внимания. Я ревел, меня грубо тащили за руку, а женщина, которая шла по дорожке нам навстречу и всё видела, осмелилась сказать что-то по этому поводу; полагаю, ей было жаль меня, но вот инстинкт самосохранения у неё отсутствовал напрочь, иначе она бы прошла мимо моей матери тихо, как мышка, опустив глаза и сделав вид, что ничего не видела. Но нет. Она уцелела, но, думаю, ядовитое «пошла на хуй, сука» (в переводе «не учи меня, как воспитывать моего ребёнка») ей запомнилось надолго.

Мать боялась, что я вырасту в отца, этого похотливого забулдыгу, похабного упрямого сквернослова, загремевшего в тюрьму за изнасилование и там же подохшего, но вырос я в кое-кого другого. Я могу вести себя как угодно и говорить себе что угодно, пытаться играть за светлую команду, но правда в том, что у меня в генах склонность к насилию и издевательствам над теми, кто слабее меня.

Откуда бы?