Вокруг меня один песок. Такое ощущение, что я всю жизнь околачиваюсь где-то в пустыне в тщетной надежде найти выход. Настолько давно, что уже к этому привыкла. Песок тогда, сейчас и потом. Всегда.

Тогда. Не знаю, как это называется, но я ни черта не помню. Прошлое рассыпается, ускользает от меня, утекает как песчинки в песочных часах – по-настоящему я помню максимум то, что было год назад. Всё остальное – только факты, голые факты и никаких ощущений. Я знаю, в каком году я окончила школу. Во сколько лет заболела пневмонией. Помню даты лучших концертов и поездок, принёсших мне радость. Могу отсчитать, сколько мне было лет, когда в моей жизни случалось то-то или то-то, но не могу вспомнить, что тогда было у меня внутри. Кем я была? О чём я думала? Какую музыку слушала? О чём мечтала, что загадывала на Новый год? Что я чувствовала в двадцать? А в двадцать пять? А пять, три, два года назад? Я знаю, какие события происходили в моей жизни, помню важные моменты, смотрю на фотографии и вспоминаю то, что ещё можно восстановить, но лишь по факту, не по-настоящему. Не изнутри. Песок сыплется и сыплется.

Сейчас. Как будто мне мало моего рассыпающегося прошлого. Из-за того, что произошло, я тону в зыбучих песках. Меня затягивает, стоит чуть-чуть расслабиться, задуматься о том, чтобы сдаться, поверить в безопасность, и со мной будет покончено. Так или иначе. Я чувствую песчинки на зубах, сплёвываю их на песочный ковёр. Но из лёгких песок не выкашлять.

Потом. Будущее размыто, и ни черта не видно, как в пылевую бурю. Я словно в тех самых песочных часах, и сверху меня засыпает, засыпает и намеревается засыпать по самую макушку. По самые кончики пальцев руки, вытянутой вверх в последнем жесте мольбы о помощи.

Кто знает, сколько я выдержу? Выдержу ли я хоть сколько-нибудь?

У всего есть сердцевина. Именно она определяет всё. Филипп хороший человек. Что бы он ни делал, что бы он ни сделал в будущем, никакие внешние поступки, даже самые ужасные (которые он, конечно, вряд ли когда-нибудь совершит), этого не изменят. Потому что его сердцевина всегда будет делать его хорошим человеком. Так же, как моя сердцевина всегда будет дрянью, гнилой дырой, и сколько бы видимого добра я ни сделала, я навсегда останусь унисоном со своей сердцевиной. Всё просто. Ты то, что ты есть. Нутро не изменить. Не обмануть. Да и незачем.

Не уверена, что Филипп со мной согласился бы. Рискни я озвучить ему свои мысли, он бы тут же бросился меня убеждать, что я хороший человек, приводя всяческие примеры и аргументы. Главный аргумент, который он, скорее всего, не приведёт, но который будет важен для него самого, это то, что он меня любит – а такой хороший человек, как он, просто не может полюбить кого-то ужасного, вроде меня, какой бы я ему себя ни описала. Пусть противоположности и притягиваются, но не до такой степени. Его душа никогда бы не притянулась к моей гнилой дряни, что находится ровно на том месте, где могла бы быть эта мифическая субстанция, покидающая человека после смерти.

И, конечно, она и не притянулась. Потому что он любит не меня, а какую-то непостижимую фантазию. Он понятия не имеет, что я на самом деле. Может быть, и не хочет иметь. Не знаю, как можно быть настолько слепым. Не знаю, как мне хватает духу этим пользоваться. Боюсь представить, как далеко я могу зайти и на какое дерьмо я ещё способна.

Не хочу об этом даже думать.

Ловец жемчуга, вот кто он. Столько труда, сил, и ради чего? Раковина, которую выбросило к нему под ноги, на самом деле пустышка. Сколько ни ухаживай за ней, сколько ни согревай своей заботой, ни заглаживай её трещины, ни помещай в комфортные условия, ни оставляй в покое, когда она того хочет, ни проявляй внимание, когда, как тебе кажется, ей это нужно, она всё равно останется никчёмной пустышкой. Бесполезной подделкой. Зря потраченным временем. Выброшенным из жизни. Как ни старайся, ничего не выйдет. Заранее проигрышный маршрут. Кому-нибудь стоило бы посоветовать Филиппу держаться подальше от таких находок. Как бы сильно он ни надеялся, ему не удастся взглянуть на драгоценную жемчужину даже одним глазком. Уговорить раковину открыться. Почувствовать, что все его старания были не напрасны. И хотя после стольких недель заботы я уже потеряла бдительность, а острое чувство тревоги, сиреной воющее во мне с утра до вечера, стало звучать как отдалённый засыпающий хор, я должна быть начеку.

Даже маленькая перламутровая жемчужинка – уже награда для ловца. Она как бы говорит: ты не зря выбрал именно меня, не зря поверил, не зря прикоснулся, я открылась тебе, и ты видишь, что у меня внутри, потому что я хочу наградить тебя за доверие таким естественным и одновременно самым сложным способом. Даже если ты ждал жемчужину покрупнее, ты примешь эту награду, потому что она лучше, чем ничего. Она стоила твоей веры.

Если бы в раковине, доставшейся Филиппу, был хотя бы самый крошечный в мире перламутровый шарик, я бы уже не устояла. Чувствую, что сдаю позиции. Сдаю безбожно, не желая себе в этом признаваться. Это не любовь и не привязанность. Не зависимость и не чувство вины. Не благодарность и не чувство комфорта. Не смирение и не желание сдаться, позволить себе поверить. Простить себя. Ничего из этого. Хотя порой кажется, что, наоборот, смесь всего перечисленного. Не знаю, что это. Не знаю, потому что мне такое несвойственно. Но если бы была хоть микроскопическая вероятность того, что я ошибаюсь, что шанс всё-таки есть, я бы позволила бастионам рухнуть. Раковина бы треснула и открылась, поддаваясь теплу его больших нежных ладоней. Явила бы ему награду за все его старания. Но чем дальше всё заходит, тем яснее я понимаю: такое нельзя допустить. Я должна быть начеку. И чем сильнее, глубже, теплее становится, тем крепче должны быть захлопнуты створки раковины. Потому что чем больше затрачиваешь сил и времени, тем больше становятся ожидания результата. Достойного результата. Я просто не могу позволить Филиппу получить свою награду за труды. Он её не заслуживает.

Потому что в моей раковине-фальшивке нет ничего и близко похожего хотя бы на крупицу жемчужной пыли.

Только серая слизь из мертвенных морских глубин.