Филипп сметает щёткой в совок последние крупинки гречки. Я очень неуклюжа. Так я говорю вслух. Ему не стоит знать, что на самом деле в пространстве его (я никогда не буду звать еёнашей) кухни крайне неудачно пересеклись два секундных момента: вот я держу в руках открытую пачку гречки и вдруг на секунду, мелькнувшую вспышкой и унёсшуюся прочь, но мне показавшуюся вечностью, узнаю в нём частичку другого. В его взгляде. Чертах лица. Частичку того самого. Гречка летит на пол, словно совершая самоубийство. Филипп собирает её по частям, как пытается собрать меня.

И, в отличие от меня, у гречки нет шансов. Каждая крупинка найдена и отправлена в совок. Даже застрявшая на стыке линолеума и газовой плиты. Даже закатившаяся далеко под стол. Каждая. Просто какая-то ода внимательности и аккуратности. Дело сделано. Гречка в мусорном мешке, совок под кухонным уголком, Филипп доволен и моет руки. Я машинально подаю ему полотенце. Он улыбается. В улыбке я тоже кое-кого узнаю. Чтобы смести это узнавание и потянувшиеся за ним мысли прочь, как ненужную гречку, я заговариваю об альтернативе обеда. Филипп думает, что это хороший знак, раз я начинаю о чём-то говорить, проявлять интерес. Я же считаю, что мой голос звучит малозаинтересованно, и виной тому чёртова улыбка. Сходимся же мы на рисе. Маленький консенсус, не потребовавший никаких усилий. Скучно, но быт всегда скучен. И в этом моё спасение. Или так – или на выброс. Я знаю, что третьего не дано.

Мы обедаем, Филипп показывает мне на планшете сегодняшние новости, и я проскальзываю взглядом по заголовкам. Его слова тоже проскальзывают мимо меня, и я лишь киваю, то ли соглашаясь с тем, что он сказал, то ли… Чёрт его знает, то ли что. Я понятия не имею, о чём он говорил. Но выглядит он хорошо.

Нет, вообще-то он красавчик. Но я не об этом. Так раздражающие меня скорбность и тоска на его лице становятся чуть бледнее. Кажется, начинает появляться шанс на то, что они когда-нибудь исчезнут. Правда, вряд ли я до этого дотяну. Я и так задыхаюсь, смотря на его попытки вернуть меня к жизни и сделать вид, что всё наладится. Эти его переживания меня по-настоящему душат. Ну и, конечно, кое-что ещё.

То, что мы решили оставить в тайне. Узнав, что мой мучитель мёртв, и осознав, что я страдаю не только от того, что он держал меня взаперти несколько дней, но и от того, что он вынудил меня сделать, Филипп словно разгадал кроссворд. Заполнил пробелы, сделал выводы, и это принесло ему некоторое облегчение. Справедливость, которая не давала ему покоя, всё-таки восторжествовала, и хоть у него теперь нет цели, которой он может посвящать час за часом, перемена в его настроении очевидна, и, кажется, она к лучшему. Правда, признание в убийстве и сокрытие преступления теперь не только камнем лежит на сердце у нас обоих, но и провоцирует дополнительное рвение спасти мою преступную душонку, отчистить её от липкой тьмы, дать ей шанс на возрождение.

Впрочем, сегодня как будто всё неплохо. После обеда Филипп моет посуду, а я объявляю, что хочу прилечь отдохнуть, и это его удивительно радует. Раньше меня укладывал он. Теперь же я сама начинаю изъявлять какие-то желания. Кажется, он думает, что это маленькая победа. Маленький шажок в будущее. Конечно, это его заслуга. Его заботы, старания и внимательности. Если бы он знал, что никакого будущего у нас быть не может, то не тратил бы силы на эти смешные шажки. Но он уверен, что держит всё под контролем.

В детстве Филипп хотел стать режиссёром. Потом организатором. Говорит, у него для этого все данные. Лично я их не вижу. Он не может организовать даже себя, не то что какой-нибудь сложный процесс. Но он уверен в обратном. У меня нет ни желания, ни сил, ни хоть какой-нибудь причины разубеждать его в этом. Я ложусь на диван, и он заботливо укрывает меня одеялом, огромным, мягким, поначалу прохладным. Заворачивает в кокон любви. Приглушает в комнате свет.

Я смотрю на полосатые обои, упорно не засыпая. Кажется, он убрал гитару в кладовку. Гитару, на которой играл постоянно и которая оказалась заброшенной с моим появлением в этом доме. Здесь больше не место музыке, не время для любимых хобби. Теперь вычеркнули и её, и всё из-за меня. При мысли об этом рис в желудке сворачивается тяжёлым комком. Линии на обоях параллельны и никогда не пересекутся. Мы с Филиппом тоже не должны были пересечься. Никогда. По крайней мере, точно не при таких обстоятельствах. Не после того, что произошло. Я совершила ошибку, рискнув так сильно, и теперь мучаюсь не меньше его. Однозначно больше. Учитывая некоторые события.

Конечно, стоило хорошенько подумать своей безмозглой головойдо того, как я приползла к нему, а не после. Но, кажется, я была просто не в состоянии. Психология, физиология, чёртова природа, любительница поиздеваться. Бедный Филипп.

Теперь уже поздно.