Думаю, это называется «бегством в болезнь». Переключение психической проблемы на тело – явление не столь редкое, как может показаться. Помню, впервые я услышал об этом из якобы правдивой истории о практически нищем и жутко застенчивом студенте, влюбившемся в гимназистку, неожиданно ответившую ему взаимностью, во время длительной практики в другом городе. Всё было прекрасно, пока дело не стало подползать к женитьбе. Внезапно несчастный заболел экземой лица, из-за болезни и стыда прекратил встречи с будущей невестой, но никакое лечение не приносило результатов; наоборот, болезнь только усиливалась. Несчастью не было предела. В чём же причина? Когда он, завершив практику, сел в поезд и поехал в родной город, на второй день пути пятна стали исчезать, а к концу поездки он полностью выздоровел. Тогда я не поверил ни единому слову, но теперь знаю: нет ничего сильнее и изворотливее психологической защиты. Она сделает своё дело любым способом, и даже если тебе это не нравится, ты должен быть благодарен: на самом деле ей виднее. Внутренний страх студента перед нищетой и женитьбой нарушил работу органов, химизм тела, вызвав болезнь. Психологическая защита сработала так, как посчитала нужным.

Я не покрываюсь пятнами, но определённо чувствую изменения внутри себя. Я несколько раз выставлял Веру за дверь, но она возвращалась. Я ясно давал ей понять, что всё кончено и не стоит обострять, но она не сдавалась. Она думает, что Лёнчик-первый будет более снисходительным к ней и её ребёнку, но на деле он не высовывается уже давно, и это мне тоже не нравится. Вера своими действиями нарушает мой годами выстраданный баланс: оба Лёнчика сосуществуют равноценно, это единственная возможность нормальной жизни для обоих, а не её видимости для кого-то одного из них. К этому контролю я шёл всю жизнь, и чёртова Вера превратила всё в дисбаланс. Лёнчик-первый не появляется даже на работе, и мне приходится взять отпуск, потому что я не могу притворяться достаточно убедительно. Второму научные рассуждения совершенно чужды.

Я знаю, почему так происходит. Если возникает проблема, дело идёт в руки Лёнчика-второго, и когда всё разрешается, всё возвращается на свои места. Вера стала проблемой, и первый предоставил решить её второму. Ребёнок стал проблемой-мать-его-всех-проблем, и первый зарылся ещё глубже, оставляя второго в одиночестве разбираться с миром. Но второго нельзя надолго выставлять напоказ. Нельзя разрушать тонко выстроенную схему, расчленять слаженную диффузию, заваривать слишком крепкий кофе, который может взорваться от собственного перенасыщения. В нашем случае нужна хотя бы ложка молока, но Вера вышвырнула его, загнала настолько глубоко, что даже я не смогу достать, пока всё не будет, как прежде.

Экземы у меня нет, но психологическая защита определённо работает: ей прекрасно известно, что чем дольше Лёнчик-второй бесконтрольно на свободе, чем дольше перед ним маячит проблема, к которой он не может подступиться без ущерба для себя и окружающих, чем дольше половина меня осыпается в небытие, тем громче будет взрыв, и назад меня уже будет не собрать. Я знаю: когда Вера и её ребёнок исчезнут из моей жизни, всё вернётся в норму. Я не могу, как тот студент, сесть в поезд и уехать от своей проблемы, излечиваясь с каждым часом. Вся моя жизнь (обе жизни), моя работа (и скромное хобби), моё (наше) место здесь, иначе бы меня здесь не было. Я не могу всё это бросить и сбежать, зная, что придётся где-то начинать всё сначала.Всёсначала. С таким же успехом я мог вернуться в белый муравейник, засунуть в рот большой палец и посасывать его, фантазируя о первозданной Клео со своими хищными распутными руками. Это исключено.

Выбор очень прост: или я, или Вера. То есть выбора нет вообще. Пока Лёнчик-первый не сгинул в безвестность, так и не дождавшись счастливого финала, я должен что-то сделать. Уговоры не помогают. Угрозы тоже. Их сочетание бездейственно. Вера прилипла ко мне, и я вижу, что она не хочет уступать. Я подумываю, не сделать ли ей предложение, чтобы она из чувства противоречия отказалась и исчезла, но это тоже риск. Это не вернёт первого и разозлит второго. Кажется, у меня немеют кончики пальцев: может быть, начинается настоящее бегство. Кто знает, что будет дальше. Может, у меня отнимутся руки? Не хотелось бы, чтобы это произошло до того, как они решат проблему. А решать придётся способом, хорошо известным второму. Может быть, Вера не заслуживает смерти, но и я тоже. Мы оба. Я уже распадаюсь на части, потеряв половину, и не исключено, что скоро мне откажет одно лёгкое или почка. А может, и половина мозга вырубится, если, конечно, она вообще когда-нибудь работала. Что психологическая защита отключит первым, крича о необходимости действовать? Проверять я не собираюсь.

Это просто инстинкт самосохранения, детка.

Ничего личного.

В муравейнике ради развлечения устраивали небольшой эксперимент, который мне всегда казался убогим, но многим другим – довольно сложным. Что неудивительно, учитывая контингент. Это в очередной раз доказывает, что я был самым нормальным из всех них, но никого, кроме меня, это, конечно, не убедило, пока моё пребывание там было оплачено вперёд.

Свечи. Я помню их: толстые, бело-серые, с застывшим стекающим воском. Спички. Маленькие, с тёмно-коричневыми головками, покоящиеся в коробках из дешевого переработанного картона. Разве безопасно было давать нам играть со спичками? Очевидно, да, судя по результатам. Весы. Небольшие, хрупкие на вид, с двумя чашами из тонкого металла. На одну из них мне хотелось положить сердце Клео, чтобы убедиться, что оно действительно ничего не весит. Убедиться, что у неё оно ненастоящее. Что она и правда бессердечная сука, какой её все в открытую считали.

Так вот. Нужно было с помощью их предметов (не считая сердца Клео) уравновесить весы так, чтобы потом, без чьего-либо вмешательства, равновесие нарушилось. Казалось бы, делов-то: на одну чашу незажжённую свечу, на вторую – зажжённую, и вторая, сгорая, начнёт терять в весе, нарушая баланс. Но у всего есть сильные и латентные свойства, и не каждый мозг способен быстро и с лёгкостью обнаружить вторые. Конечно, все знали, что свеча уменьшается при горении, но главным свойством, как ни странно, все (кроме меня) считали в этом случае свет. И тепло. Свеча выступала источником света, но то, что она может выступать и гирей, меняющей свой вес, к мозгам обитателей муравейника пробивалось с трудом. Кажется, такие тесты проводились и с нормальными людьми, и не все из них справились с задачей достаточно быстро, а некоторые не справились вовсе. Это меня немножко оправдывает.

Совсем чуть-чуть.

Конечно, сильная Клео затмила для меня латентную Веру, и вот к чему мы пришли. Удивительно, насколько я был слеп и насколько теперь из-за этого слаб. Мы были чёртовыми свечами: наконец-то я встретил кого-то, с кем могу встать на чаши весов на равных. Но, учитывая обстоятельства, если кто и должен был начать гореть, так точно не я. Это не в моей природе, думал я, уверенный в том, что всё под контролем. Но на самом деле я сам подсунул Клео спички, и она не преминула ими воспользоваться. Лёнчик-первый горячим воском скатывается в бездну, и без него второй начинает обугливаться тонким фитилём. Это противоестественно. Чаши весов приходят в движение, и вот на одной из них вместо одного уже двое – Вера и её ребёнок, а на другой вместо двоих – один. И пока моя чаша не достигла предельного нижнего уровня, я должен что-то сделать. Вера запустила непредсказуемый процесс. Какой-то частью себя я понимаю, что она, собственно, виновата только в том, что залетела и назло мне продолжает сопротивляться аборту. Ни с кем другим это не дало бы такой реакции. Но в этом-то и проблема. Я не кто-то другой. И я хочу оставаться собой.

Моя чаша опускается, но в коробке ещё остались спички. Может быть, уже слишком поздно, но не попробовать я не могу. Я должен поджечь чёртову Верину свечу.

И убедиться, что она сгорит дотла.