Из крематория Филипп вернулся почти таким же, каким был раньше. И я этому рада: его вычеркнули из жизни ещё при жизни, теперь черёд Филиппа. Он ясно даёт понять, что эту тему мы больше не обсуждаем. Но теперь, после потери и оставшегося чувства вины, он начинает опекать меня с утроенной силой. Ещё больше озабоченности моим состоянием, настроением, молчанием, ещё больше осторожности в обращении, ещё больше контроля, словно ошибку, которую он совершил в тех отношениях, он пытается исправить в ситуации со мной.

Он не понимает, что делает только хуже.

– Мари́, – озабоченно говорит он (так он всегда меня называет, на французский манер), – тебе не следует так напрягаться. Нужно отдыхать.

Он забирает у меня из рук пустую чашку, не давая мне её вымыть. Я не могу сделать ничего, что не вызвало бы у него приступа серьёзной озабоченности моим здоровьем. Я чувствую себя словно в тюрьме. Может быть, здесь мне самое место.

Он сдувает с меня пылинки и продолжает попытки искать моего мучителя. Продолжает искать правосудия, которого не получил и которое не в силах ему дать ни полиция, ни его поиски. Когда в новостях показывают сюжет про женщину, которую избивал и насиловал собственный муж, Филипп роняет табуретку, бросившись к телевизору, чтобы его выключить.

Я не могу на это смотреть. Хотя я сто раз говорила ему, что меня не насиловали (слава богу!), не избивали и вообще физически я почти не пострадала, хотя он и сам видел всего пару синяков на моём теле, а не какие-то ужасающие следы истязаний и пыток, уверена: он всё равно продолжает представлять себе всякие ужасы. Это видно по его лицу, его жестам, его маниакальной одержимости найти виновного (а также добиться совершенства в оказании психологической помощи травмированной жертве), несмотря на все мои просьбы остановиться. Я вижу, что он подошёл слишком близко к краю: ещё немного, и его утянет в бездну, а я не хочу, чтобы на мне был ещё и этот грех. Я не знаю, что ему сказать. Что сказать, чтобы не сделать хуже?

Хуже ему.

Хуже мне.

Придётся выбирать.

Когда он в очередной раз не идёт спать, я прохожу в его полутёмную комнату, освещённую светом монитора, и успеваю заметить, что Филипп изучает что-то про психбольницы.

Замечательно. Чем дольше я молчу, тем больше вероятность, что меня упекут в психушку. Уверена, это тоже будет сделано из лучших побуждений: у Филиппа по-другому не бывает. Я хочу выйти из комнаты, но он уже заметил меня и виновато свернул окно браузера.

– Что смотришь? – равнодушно интересуюсь я, и тут же жалею о своём тоне: Филипп не дурак и понял, что я всё видела.

– Мари, я просто хочу помочь.

– В психушку я не пойду.

– Конечно, нет, – мягко говорит он. – Но если ты так и не расскажешь, что с тобой произошло, это может негативно сказаться на твоём здоровье. Будет подтачивать тебя изнутри и в конце концов сведёт с ума.

– Тебя уже сводит, да?

– Да.

Я опускаю глаза. В который раз я чувствую, что меня здесь быть не должно, но и отступать не спешу. Мы подходим к решающей линии: либо я переступаю через неё, либо поворачиваю назад. Вот только позади нет ничего, к чему я хотела бы вернуться.

– И полиции это очень помогло бы, – добавляет он. – Нужно его найти. Что бы он ни сделал, это не должно повториться.

Я слышу это уже не первый раз. И я ни хрена не чувствую, кроме слабости в ногах. Что-то во мне даёт сбой, но я не могу понять его причину.

– Ты можешь это остановить. Раньше, чем это произойдёт.

– Нет.

– Нет? Не остановишь?

– Не произойдёт.

– Если ты расскажешь правду, мне будет проще тебе помочь. И полиции тоже.

Если я расскажу правду, мне уже никто не поможет. В тюрьме я долго не протяну.

– Я иду спать, – заявляю я и ухожу в спальню, в очередной раз оставляя вопросы без ответов.

Когда Филипп принимает душ, я открываю его ноутбук и смотрю историю поиска. Ожидаю увидеть, какие психушки он для меня присмотрел, но взгляд цепляется за другое:как помочь любимому человеку в тяжёлой ситуации, как проявлять заботу, чем порадовать женщину, как преодолеть недоверие.

Через секунду браузер и ноут закрыты. Это выше моих сил. Что я из него сделала? Филипп был совершенно нормальным человеком, пока не встретил меня. И особенно пока я не приползла к нему со своими жуткими событиями. Я растоптала его, и если это не прекратить, его уже будет не собрать.

Филипп выходит из душа в пижаме, чистый, свежий, невинный и беззащитный. Я могу бросить его наедине с его страхами, неискренне и неуклюже выражать фальшивую благодарность за заботу, игнорировать его просьбы – и всё равно буду для него любимым человеком, которого он хочет порадовать.

Раньше он пользовался эвкалиптовой зубной пастой, но мне не нравился её запах. Теперь его осторожный поцелуй на ночь пахнет лимоном. Как ещё он исковеркает свою жизнь ради меня, от чего откажется? Я думала, что сильная, но Филипп оказался сильнее. Он продолжает терпеть, и это не слабоволие, а сила. Моя же недавняя слабость в ногах – слабость характера. Сбой, происходящий в голове, распространяется на всё тело. Я так устала постоянно ждать расспросов и бояться, постоянно молчать и думать, удастся ли промолчать в следующий раз, постоянно видеть, как разрушается единственный человек, который меня любит. Я устала быть собой, но я не знаю, как всё исправить. Я могу только чуть-чуть ослабить тиски. Дать Филиппу возможность дышать.

– Он мёртв, – срывается у меня с губ раньше, чем я осознаю, что зашла слишком далеко в своей неуместной жалости.

В этот момент тиски сжимаются уже вокруг меня. Одна секунда, одна фраза, слетевшая с языка из-за слабоволия – и вот я на новом кругу ада. Надеюсь только, что хоть Филипп сойдёт с этих чёртовых кругов.

Слова всё не кончаются. Я говорю, как он четыре раза давал мне сбежать – четыре! Не настолько далеко, чтобы доставить ему неудобство меня вернуть, но настолько, чтобы во мне забилась отчаянная надежда на удавшийся побег – забилась, а потом вцепилась когтями в сердце, полосуя его на лоскуты, так же, как его рука вцепилась в моё плечо. Говорю, как сама не верила, что смогу это сделать – решиться нанести удар, а то и несколько, решиться вообще на что-либо. Филипп понимающе кивает, гладит меня по голове, успокаивает. Я чувствую его поддержку и его боль – он принимает мою близко к сердцу. Может быть, даже слишком. Я говорю, как мной двигало только одно желание: желание справедливости. Он должен понять. Он понимает.

И повторяю, всё время повторяю, как же страшно мне было это делать. Говорю, как страшно было убивать своего мучителя, несмотря на то что это можно считать самозащитой. Говорю, что это было ужасно тяжело.

Но не говорю, что мне безумно это понравилось.