Я должен от неё избавиться.
Мы должны.
Хочу, но не могу. Только теперь я понимаю: Клео подчинила меня так, что я этого даже не заметил. За всё это время, что мы провели вдвоём (втроём, будем честны), она проросла в меня невидимыми щупальцами медузы, внедрилась тонкими нитями под кожу, переплелась с артериями и венами – и всё это стало очевидным только сейчас, когда пришло время разорвать отношения. Оказывается, это не так-то просто. Вера, переставшая быть Клео, не перестала быть со мной связанной. Она намерена рожать ребёнка и совершенно не намерена расставаться. Считает, что «у меня это пройдёт». Она живёт в моей квартире, к которой прикипели оба Лёнчика, и уходить из неё я не собираюсь. Однако и Вера тоже не спешит. Главное – держи себя в руках, шепчет первый второму, но это не так-то просто. Если есть на свете что-то, что мне абсолютно, категорически не нужно и чего я должен избегать всеми силами, так это чёртов ребёнок, и мы это обсуждали. Но своенравная Клео сделала по-своему: не пожелала признавать свою ошибку, не пожелала меня слушать, а потом и вовсе превратилась в размякающую на глазах Веру. Её живот уже увеличился, хотя она говорит, что я всё выдумываю и ещё слишком рано, чтобы что-то увидеть. Она говорит так, чтобы отвлечь моё внимание, но вряд ли это возможно. Страдает даже Лёнчик-первый: рассеянность на работе, ранее ему не свойственная, вызывает ненужные вопросы. Да просто у нас проблема, хочет ответить он, но второй запрещает: неизвестно, чем закончится эта история, так что лишнего лучше не болтать.
На самом деле глубоко внутри, глубже, чем там, где по очереди прячутся отдыхающие Лёнчики, зреет ядерный гриб. И хотя обычно он появляется после взрыва, сейчас он предостерегает: вот что будет, смотри на последствия и предотврати их причину до того, как станет слишком поздно. Уничтожь угрозу, чтобы она не уничтожила тебя. Ты ведь всё понимаешь.
Вера ворочается рядом со мной, и гриб постепенно умолкает, однако развидеть, расчувствовать его уже невозможно. Я ощущаю, как многолетним трудом налаженное спокойное существование (и сосуществование) трещит по швам. На горизонте маячит откат назад, так далеко, что вернуться уже не получится. Я не хочу терять то, что у меня есть. У нас.
То, что есть у нас с Верой, уже не имеет значения. Всё просто: включается инстинкт самосохранения, но ей этого не понять. Никому, кто не проходил мой путь и не живёт моей жизнью каждый день, не понять. И хотя это совсем уж иррационально, я боюсь отпускать Веру, пока она не сделает аборт. Даже если она уйдёт, этого будет недостаточно. Если она выпадет из моего поля зрения, я постоянно буду думать, не рожает ли она маленького орущего красного сморщенного младенца. Я уже об этом думаю. И хотя это физически невозможно, что-то в моём мозгу тревожно сигналит: не спускай с неё глаз. Я смотрю на её живот, ровное дыхание во сне, и понимаю, что не засну. Как бы чертовски глупо это ни было. Впрочем, за всю свою жизнь я научился понимать: для меня нет ничего глупого. Когда живёшь за двоих, глупого априори не бывает.
Я закрываю глаза и понимаю, что у меня, кажется, новая форма синдрома проклятия Ундины. Вера душит меня одним своим присутствием, своим спокойным дыханием, поднимающимся и опадающим животом. При этом синдроме нарушена функция дыхательного центра, а в основу названия положена легенда, по которой водяная фея Ундина, обманутая мужем, лишила его возможности неосознанного дыхания. Ему нужно было постоянно помнить, что он должен дышать, а заснув и потеряв возможность волевым усилием контролировать то, что раньше было само собой разумеющимся, он умер. Такого я от Веры не ожидал. И если со своим дыханием я справлюсь, появились две новые проблемы: внутри скребётся чувство, что если я выпущу из вида этого проклятого зародыша, наверняка ещё размером с горошину, если перестану о нём постоянно думать, то произойдёт что-то очень нехорошее. Мне очень не нравится, что я должен контролировать то, что раньше было само собой разумеющимся. То, что раньше было в полном порядке.
И, говоря о нехорошем, нельзя избежать второй проблемы: у меня начинают появляться какие-то поистине ундиновские желания.
Лёжа без сна в собственной постели, некогда приносившей мне столько удовольствия, я думаю о том, смог ли бы я разорвать все щупальца и задушить Веру голыми руками.