В тот особенный вечер, когда мы садимся ужинать, всё – кухня, еда, даже сам Артур – выглядит, как обычно. Всего через несколько минут это кардинально изменится, но пока я в который раз мысленно благодарю провидение за нашу встречу и за то, что Артур до сих пор меня не выгнал. За то, что наша связь крепнет с каждым днём. Я действительно очень хочу, чтобы так всё и оставалось. Хочу этого сильнее, чем чего-либо. Просто ещё не знаю, не могу себе даже представить, что скоро буду мечтать о противоположном: чтобы Артур вышвырнул меня прочь, навсегда разорвав нашу связь.

Он достаёт из духовки фаршированные каннелонни – в тот период он готовил сам, ещё больше располагая меня к себе, – от аромата урчит в животе. Я с аппетитом съедаю ужин, запивая его вином, настолько увлёкшись едой, что не сразу замечаю изменения, буквально повисшие в воздухе. Какие-то мрачные и при том самодовольные вибрации, исходящие от Артура, растворяются в кухне, постепенно достигая меня, и тогда я наконец вижу: что-то чертовски не так. Артур ждёт, когда я дожую, а потом начинает говорить.

Говорить, что он успешнейший адвокат, а я – смехотворно глупая курица, доверившая ему свой самый главный секрет, и теперь я полностью в его власти. Говорить, что он записал наш разговор и все подробности убийства педофила, моё чистосердечнейшее признание в его объятьях, которое с лёгкостью можно использовать против меня. Говорить, что я слаба и никчёмна, но он сделает из меня человека.

Я улыбаюсь, думая, что это шутка, хотя она и кажется мне несмешной. Просто я не знаю, как ещё на такое реагировать. Когда Артур объясняет мне второй раз, гораздо доходчивее, недоверие сменяется склизким страхом, обволакивающим внутренности: я чувствую, что наступила на мину, но не могу понять, откуда она взялась. Что, господи боже, сейчас происходит? Но когда я смотрю на Артура, совершенно не того Артура, каким он был всё это время, я понимаю: вот же он, вот же он настоящий, это же очевидно. Маска, сидевшая на нём как влитая, нужна была только для того, чтобы успешно меня одурачить, и теперь сброшена, и одно только это пробирает до дрожи.

Я долго смотрю на Артура, а он молча смотрит мне в глаза. Пытается понять: дошло ли до меня. Я думаю, что дошло, но ошибаюсь. Впереди будут всё новые и новые открытия, а пока я решаю: так, Агата, спокойно, тебя не первый раз нагибают, и ты сама виновата. К тому же он может блефовать. И если уж на то пошло: разве тебе было плохо всё это время? Вопрос только, зачем ему всё это. Я безотчётно смотрю на входную дверь, и Артур перехватывает мой взгляд.

– Дверь заперта на ключ, если тебе вдруг захотелось уйти.

Ключа у меня нет, и я понятия не имею, где он, потому что раньше Артур не пользовался таким замком. Замком, запирающим тебя на ключ изнутри. Я пожимаю плечами:

– Не захотелось. Но…

– С этого момента будешь говорить только тогда, когда я разрешу.

У меня вырывается подобие смешка: это просто нелепо.

– Не думаешь же ты, что…

Артур с грохотом отодвигает стул и встаёт из-за стола. Я инстинктивно вжимаюсь в свой стул. Такая перемена в его поведении лишает меня способности думать, остаются только инстинкты. И они вовремя подсказывают выставить вперёд руки, когда Артур замахивается.Просто вспышка гнева, убеждаю себя я, это пройдёт. Он ещё будет умолять меня о прощении, думаю я, пытаясь оторвать его руки от моих волос. Будет на коленях стоять.

Умоляю, конечно, в итоге я, и на коленях стою тоже я.

Когда я сгибаюсь пополам в ванной, опершись руками на её холодный край, и пытаюсь собраться с мыслями, решить, что мне делать, в ванной гаснет свет.

– Тебе пора в постель, – говорит Артур, но мне не хочется выходить. Совершенно не хочется.

Я думаю о том, что будет, если я так и останусь в ванной с выключенным светом. Артур выломает дверь? Или что? На что он способен в таком невменяемом состоянии? Очень скоро я пойму, что такое состояние как раз таки самое вменяемое для Артура, а пока решаю не искушать судьбу – лучше выйти. По пути в спальню я обшариваю взглядом тумбочку в коридоре, ключницу, полки. Ключа нигде не видно.

– Если хочешь, – говорит Артур, доставая ключ из кармана брюк, – то уходи.

Я смотрю на ключ, едва сдерживаясь, чтобы не выхватить его из рук Артура.

– Но помни две вещи, – он протягивает мне ключ, – во-первых, никому ты больше не нужна, и идти тебе некуда.

Это правда, и оттого во мне вскипает ярость. Знать это о себе – одно, но слышать такое от мужчины, только что тебя избившего, – совсем другое. Если бы он не был почти в два раза крупнее меня, я бы ударила его зонтом-тростью, висящим рядом. Но это слишком рискованно. Поэтому я молча протягиваю руку и берусь за ключ. Но Артур не спешит выпускать его, и мы держим его вместе.

– И во-вторых, у меня на примете есть с десяток нераскрытых убийств, а твоих ломких волос хватит на всех их.

Я вспоминаю, как Артур вытаскивал из расчёски мои волосы. Он прав: они у меня действительно ломкие, но я постоянно забываю очищать щётку для волос. Когда Артур сделал это в первый раз, мне было стыдно, а потом даже приятно: он не брезгует вытаскивать мои волосы, и это о многом говорит! Сейчас это говорит о ещё большем. Да он просто маньяк – где он их хранит?

– Ты никогда их не найдёшь, – говорит Артур, словно прочитав мои мысли. – И никогда не выйдешь из тюрьмы, если на тебя повесят все эти преступления. Твой старикан-педофил даже не потребуется. ДНК, знаешь ли, очень удобная штука.

– Зачем тебе это? – едва шевелю я пересохшими губами.

Он не отвечает, но отпускает ключ. Кивает на дверь.

– Решать тебе.

Мне очень хочется, чтобы всё это оказалось ночным кошмаром или розыгрышем, но лицо Артура говорит прямо: всё серьёзнее некуда, это какая-то изощрённая игра не на жизнь, а на смерть, и лучше в ней не проигрывать. Завтра, думаю я, завтра мы поговорим. Сегодня он просто не в состоянии. Надо спустить на тормозах. Я, как идиотка, снова улыбаюсь, мол, пусть по-твоему, и кладу ключ на тумбочку. Артур выглядит разочарованным, словно он ожидал от меня более интересного решения, но потом кивает. Ладно, убеждаю себя я, шагая в спальню, надо переждать до завтра. Завтра всё будет по-другому.

По-другому не становится.