Исследователи фольклора связывают мотив подменышей с представлениями о двойственности человеческой натуры, в которой сосуществует как тёмная, так и светлая стороны, с древним оборотничеством (см. [Басова, Пименова 2019: 174]). Интересно мнение исследователей кельтской культуры Алвина и Бринли Рис, которые в своей книге «Наследие кельтов» истолковывают подменышей, «как персонификацию потусторонней части натуры человеческого ребенка». И считают, что «такие повести, видимо, восходят к дохристианскому ритуалу, подобному крещению, когда младенца «выбрасывали» или «оставляли», чтобы отделить его от сверхъестественного и не позволить таинственному другому «я» завладеть им».

Без сомнения, вера в подменышей очень древняя и, как любая вера, со временем претерпевала некоторые изменения. Фольклорист Джойс Андервуд Манро проанализировала многие традиционные истории о подменышах и определила ряд общих тем:

1. Обстоятельства родителей. В большинстве случаев подменыши появляются в домах людей, которые с самого начала не совсем счастливы. Подменыши приходят к вдовам и вдовцам, матерям-одиночкам и другим людям, вовлеченным в ту или иную форму борьбы за существование.

2. Крещение и наречение. Некрещёные или безымянные дети подвергаются большему риску. Подменышей часто называют «оно».

3. Ребёнок без присмотра. Истории часто рассказывают о том, как детей подменяют, когда их оставляют одних, даже на короткое время. Постоянная бдительность обычно рекомендуется в качестве защиты от подмены детей.

4. Родители осознают эту перемену. Обычно родители видят перемену и утверждают, что ребенок не их.

5. Физические изменения. Подменыша часто описывают как уродливого, деформированного, сморщенного и лохматого, но он всегда имеет сходство с настоящим ребёнком.

6. Поведение. Говорят, что подменыши всегда кричат, никогда не довольствуются едой и плачут по ночам. Таких детей также часто описывают как очень изменчивых в своем поведении. Подменыши могут оказаться милыми и уступчивыми в общении с чужими людьми, когда родителей нет рядом.

7. Козёл отпущения. Многие из историй предполагают, что подменыш навлекает беду. Во всех несчастьях, произошедших в семье и даже у соседей, люди винят подменыша.

8. Недостаток роста или развития. Несмотря на поглощение большого количества пищи, ребёнок не растёт. В некоторых случаях подменыши вообще не увеличиваются в размерах в течение целого года.

9. Советуюсь с мудрым человеком. Часто родители консультируются с кем-то, обладающим большими знаниями, кто советует им, что делать дальше. Это обеспечивает чувство общей ответственности за действия, предпринятые родителями.

10. Обман подменыша. Во многих историях родителям советуют обмануть подменышей, чтобы они раскрыли свою истинную природу феи или демона. Иногда для ребёнка готовят специальные продукты, но часто рекомендуется не кормить подменыша, бросить его в огонь, прижечь раскалённой кочергой или посадить на раскалённую сковородку, избить.

11. Подменыш выдаёт себя. Часто во время проверки оказывается, что подменыши проговариваются, открывая свой настоящий возраст. В некоторых случаях это признание делается другому лицу, а не родителям.

12. Изгнание подменыша. Иногда в ходе проверки семья избавляется от ребёнка-самозванца. В таких случаях подменыш улетает через трубу или его забирает настоящая мать-фея.

13. Вернуть или не вернуть настоящего ребёнка. В некоторых случаях единственным результатом испытания и изгнания является исчезновение подменыша. В других случаях настоящий ребёнок возвращается либо сразу, либо через некоторое время. Наконец, в некоторых случаях изгнание терпит неудачу, и семья вынуждена приспосабливаться к подменышу.

Хотя Д.А. Манро анализировал только западноевропейский фольклор, большая часть выделенных им общих тем характерна и для русских историй о подменышах. Вырисовывается вполне реальная, не сказочная, картина: в неблагополучной семье (вдова остаётся одна с младенцем; беспросветная нищета, когда нет возможности обеспечить ребёнка всем необходимым; родители пьют и не заботятся о детях) появляется «подменыш» – ребёнок, больной от рождения или заболевший в раннем детстве. Зачастую заболевает он именно из-за отсутствия должного ухода, из-за невнимательности родителей, в первую очередь, матери. Не зря в Беларуси подменышей называли «присыпуш», намекая на то, что мать «приспала» дитя, то есть либо по неосторожности задушила во сне, либо не проснулась, когда с младенцем что-то случилось. Парадоксально, но тот факт, что матери брали младенца на ночь в свою постель, во многом определялся страхом, что нечистая сила может ночью пробраться в дом и похитить ребёнка! Как бы то ни было, но признать за собой вину в болезни или смерти собственного малыша тяжело. Тем более, что до середины двадцатого века в деревнях не осознавали, какие причины способны привести к рождению уродов и как следует защищать детей от болезней. Гораздо проще свалить вину на нечистую силу.

С глубокой древности отношение к детям, имеющим врождённые анатомические отклонения от нормы, было резко негативным. Само рождение таких младенцев воспринималось, как проявление проклятья или дурной знак. Исследовательница фольклора С. Эберли, рассматривая проблему отношения к слабоумным детям в традиционных обществах, пишет, что древние ассирийцы верили в связь между рождением младенца с физическими недостатками и последующими бедствиями – эпидемиями, неурожаем и т.д. В Древнем Риме подобных детей называли монстрами (monstrum), отнимали у матерей и убивали.

В христианское время детей-уродов объявляли отпрысками демонических существ, последствиями богомерзкого союза женщины с Дьяволом. В лучшем случае рождение уродливого младенца воспринималось как божественное наказание за богохульство. Только в Новое время отношение к монстрам начинает постепенно меняться: на место страху приходит научный интерес. Формируется традиция публичного показа монстров как формы развлечения горожан. Философы начинают задаваться вопросами о связи чудовищной внешности и чудовищного поведения. Но врождённые патологии по-прежнему почти не рассматриваются в контексте медицины. Яркое исключение – работа хирурга Амбруаза Паре, который написал в семидесятых годах XVI века трактат «О монстрах и чудесах». В первую очередь Паре занимал вопрос врождённых патологий, его позиция в вопросе о детях-монстрах для того времени весьма прогрессивна. При этом его книга представляет собой смесь научных наблюдений и выводов с алхимическими постулатами и религиозными догмами. Причин рождения детей-монстров Паре насчитывает тринадцать: слава Господня; гнев Господень; чрезмерное количество семени; слишком малое количество семени; воображение; большая или малая величина матки; поза беременной; удары по животу беременной; наследственные болезни; порча или гниль (семени); смешение семени; действия злобных нищих; демоны или дьяволы. Наследственность также отмечается в числе причин: «От горбатого рождается горбатый, от кривобокого – кривобокий, от людей маленького роста родятся карлики, причем без всяких других дефектов. От дураков (fol) редко родятся мудрые, от прокаженных родятся прокаженные, как всем известно. Так бывает не всегда, но чаще всего». Паре высказывает необыкновенно прогрессивную для его времени мысль, что человеческие женщины никак не могут рожать детей от демонов, хотя в существовании нечистой силы автор трактата не сомневается. Главными причинами рождения монстров Паре считает вполне естественные (в рамках принятых в то время представлений о деторождении).

О смысле существования чудовищ задумывались и Монтень, и Фрэнсис Бэкон, и Джон Нокс. Монтень писал: «Те, кого мы называем уродами, вовсе не уроды для Господа Бога, который в сотворенной им вселенной взирает на неисчислимое множество созданных им форм; можно поэтому полагать, что удивляющая нас форма относится к какой-то другой породе существ, неизвестных человеку. Премудрость Божия порождает только благое, натуральное и правильное, но нам не дано видеть соотношения всех вещей». С точки зрения науки XVIII века, для постижения нормы было важно изучить аномалии развития организмов. Именно поэтому коллекция «монстров», собранная царём Петром I в Кунсткамере, была так важна для исследований первых анатомов, приглашённых в Императорскую Санкт-Петербургскую академию наук.

Мотив подменышей, несомненно, связан с верой в неестественное происхождение детей-монстров, но не сливается с ней. От монстра можно либо избавиться, либо смириться с его существованием, как с карой за грехи. От подменыша избавлялись, надеясь при этом, вернуть настоящего ребёнка – и это ключевой момент для понимания поступков тех людей, кто жёг раскалённым железом парализованного малыша или оставлял на морозе новорожденного младенца.

Несомненно, права С. Эберли, которая отмечает, что главное в народной вере в подменышей – это отказ смотреть в лицо нежелательной истине, стремление подменить реальность вымыслом. Уродливый подменыш в народной традиции не воспринимается как наказание свыше, он просто объявляется иным существом, оставленным взамен украденного нормального человеческого младенца. То есть, подмены» не просто снимал чувство вины с родителей, у которых родился урод или неизлечимо заболел ребёнок, но и, в какой-то степени, помогал справиться с горем в случае детской смерти. Мать, по чьей небрежности, умер младенец, просто отказывалась признать факт его смерти. Происходило вытеснение реальности, перекладывание вины на нечистую силу.

Фольклорист Д.Л. Эшлиман в своем эссе «Подменыши» предполагает, что сказки о подменышах иллюстрируют аспект выживания семьи в доиндустриальной Европе. Средства к существованию крестьянской семьи часто зависели от производительного труда каждого её члена, и было трудно обеспечить человека, который постоянно истощал скудные ресурсы семьи. Поскольку именно тот факт, что подменыш много ест, но при этом не растёт, то есть, не станет со временем полноценным работником, воспринималось родителями не просто как нежелательное явление, но как прямую угрозу для существования всей семьи. В этой связи показательно начало норвежской сказки, записанной под названием «Подменыш выдает свой возраст»: «На ферме Линдхайм, в Нешераде, жил подменыш. Никто не мог вспомнить, когда он родился и когда появился на ферме. Никто никогда не слышал, чтобы он говорил, но всё равно они боялись что-нибудь с ним сделать или разозлить. Он ел так много, что люди в Линдхайме жили в нищете, поколение за поколением, из-за него».

Хотя в сказках и быличках подменыши редко живут дольше семи лет или, в крайнем случае, восемнадцати-двадцати лет, можно понять страх родственников ребёнка, который только ест, но не развивается. А вдруг подменыш проживёт очень долго, принося бедность и страдания семье в течение нескольких поколений? Бремя ухода за умственно отсталым человеком, как отмечает Эшлиман, может показаться бесконечным. Если родители «подменыша» действительно были уверены, что проблемы с ним не решатся сами по себе в течение нескольких лет, то радикальные меры тем более объяснимы.

Вера в подменышей была невероятно живучей. Сказки и былички на эту тему в народе помнили и пересказывали даже в XX веке. В сборнике «Мифологические рассказы и легенды Русского Севера» приведены былички о проклятых и обменённых детях, записанные в семидесятых-девяностых годах прошлого века. При этом информанты ссылались на реальных людей, своих знакомых и родственников, с которыми приключилась подобная беда. Только в одной быличке, записанной в Эстонии, оговаривается, что подмены случались в глубокой древности, ещё до рождения Христа: «До Спасителя рожденья это было… пока ребёнок не крещён, сменивали. И своих-та кидали, тех-то кидали. А свои-то такие были убогие, страшные, что им и смерти не было. А как Спаситель родился, всё вычистило это. Когда не было Спасителя, подменивали детей. Это мы только помним, которое родители рассказывали, а ведь мы ничего не знаем этого» [Мифологические рассказы и легенды Русского Севера 1996: 22]).

Записанные в XIX-XX веках в различных регионах России поверья о подменышах отражают не только представление о смерти как о своеобразной «подмене», похищении, но и материнскую надежду вновь обрести утраченное дитя или, хотя бы, спасти его душу. Русские крестьяне верили, что что душа «заспанного» младенца «не наследует уже царствия небесного». Чтобы спасти его, грешной матери следовало «стоять в церкви одной три ночи, очертившись кругом мелом, которое очерчение должен учинить священник. В первую ночь будут ходить мимо неё бесы и, нося её младенца, ей показывать. Во вторую ночь, нося мимо её, будут её давить, щипать и говорить ей, чтобы она вышла только из круга, то и отдадут они ей младенца; а как скоро она из него выступит, то и будет добычею дьяволов. В третью ночь мучат его несказанно, увещевая её, чтоб вышла она из круга, а когда не выйдет, то измучат его до смерти. По вспетии же петухов они исчезают и оставляют матери младенца мёртвого, которого она показывает после всем и учиняет ему должное погребение» [Чулков 1999: 198-199].

Горе родителей, потерявших ребёнка и мечтающих любыми средствами его вернуть или хотя бы спасти его душу, понять можно. Гораздо труднее современному человеку понять изуверства, связанные с «изгнанием подменыша». Читая судебные отчёты о делах, связанных с «подменышами», задаёшься вопросом: как могли совершенно нормальные люди совершать все эти немыслимые жестокости над больными детьми? Неужели они даже не сомневались, что мучают нечто иномирное? Чтобы хотя бы отчасти понять тех людей, следует помнить, что вера в нечистую силу была неотъемлемой частью повседневного быта крестьян. Анжела Бурк в предисловии к своей работе пишет: «Вера в фэйри в этой книге рассматривается как продукт мышления вполне рационального, но оперирующего в обстоятельствах, опыт которых у нашего просвещенного современника начисто отсутствует».

В традиционной культуре внешний мир, то есть, необжитый человеком (лес, болото, пустоши, холмы), и его обитатели представляются потенциально враждебными, а нарушение хрупкого равновесия «своего» и «чужого» миров расценивается как действие деструктивных сил из мира «чужого». В обществе, где всё поведение людей – от рождения до смерти – подчиняется строгим правилам, неизменным из поколения в поколение, любое нарушение принятых норм и образцов поведения чревато тяжелыми последствиями для всего сообщества, ибо делает мир людей уязвимым для враждебных сил. Именно поэтому традиционное сознание связывает понятия «больной» и «нечистый». Любая болезнь – это отклонение от нормы, но если в результате болезни ребёнок или взрослый начинает вести себя необычно, не так, как должен вести себя нормальный человек, его исключали из человеческого сообщества и обращались с ним соответствующим образом – как с врагом.