Дорогой она рассказала ему, что она проклятая матерью дочь, что у них есть подменённая чёртом дочь в её образе… И просила своего суженого войти к её родителям и предложить им вылечить их дочь. Когда они позволят ему лечить, то чтобы он взял её, положил на стул, где дрова колют, и ударил топором поперёк. Солдат таки сделал… и чурка рассыпалась на прелые щепки» (см. [Власова 1995: 292-293]).

Вера в проклятых и подменённых детей не была исключительно крестьянской. Подобные рассказы фольклористы записывали как в деревнях, так и в городах.

Нечистая сила, забирая проклятого ребёнка, не всегда оставляла вместо него подменыша, но очень часто эти два сюжета в фольклоре дополняют друг друга. В рассказах о проклятых детях мать, сгоряча пославшая дочь к лешему или чёрту, вынуждена потом до её совершеннолетия мучиться с подменышем: «Ну, она уже дошла до того… баба, худая! А ребёнок вовсе не растёт, всё в зыбке качается и даже ни на минуту рот не закрывает: кричит и кричит, и плачет и плачет, да зарёвывается ещё! Вот она с ним прямо не знает, чё делать. И кормит его, и всё…» (см. [Трушкина 2002: 29]).

Ребёнок может быть проклят ещё во чреве матери или в момент родов. Если подмена происходит в материнской утробе, то вместо младенца рождается головёшка: «Ну, как проклянут, вот и родится головешка вместо человека. Одна женщина прямо головёшку и родила». Или: «Дитю… в зыбке изругаешь: «Эх, ты, окаянный!» Он и превратится в головёшку». При этом, головёшка может быть как предметом, в который буквально превратился ребёнок, так и истинным обликом подменыша: «Мать ребёнка своего чёртом назвала, прокляла, значит. Ну, он и не рос совсем, пил, ел, а не рос. Семь лет в зыбке. И старик к ним зашёл и сказал: «Эт ведь не ваш ребёнок». Взял его за волосы размотал, да стукнул, а в руке-то головяшка» (см. [Трушкина 2002: 29]).

Дети лешего, подкинутые людям, жили недолго, до одиннадцати-пятнадцати лет, а потом исчезали, убегали в лес или, гораздо чаще, всё это время оставались в зыбке, вконец измучив обмороченных родителей. «Если случится, например, что роженица, потерявши в муках родов всякое терпение, проклянёт себя и ребёнка, то ребёнок считается собственностью лешего с того момента, как только замер последний звук произнесённого проклятия. Обещанного ему ребёнка леший уносит в лес тотчас по рождении, подкладывая вместо него «лесное детище»– больное и беспокойное. В случае, если каким-нибудь чудом заклятого ребёнка успеют окрестить ранее, так что взять его сразу нельзя, то леший ждёт до семи лет отрочества и тогда сманивает его в лес. Лешему дана одна минута в сутки, когда он может сманить человека» [Максимов 1994: 66].

Ребёнок может быть проклят и внутри дома, и вне его, однако место проклятья имело значение. Особенно опасными считались пограничные области с иным миром. Вне дома – это баня, дорога (перекрёсток), край поля. В доме – порог, стол, колыбель.

Про баню, как особое место, «нечистое», уже говорилось. Пребывание в бане связано с целым рядом запретов: «В бане мать ребёнка мыла – ругнула его матом. Он головёшкой сделался. Лежит головёшка и кричит» (см. [Максимов 1994: 30]).

Если проклятье имело место в лесу или в поле, нечистые духи, появляясь чаще всего из вихря, уносили проклятых детей с собой. Впрочем, леший мог услышать проклятье, даже если мать и ребёнок находились в избе. В Вологодской быличке рассказывается: «я от своей матки поди тысячу раз слыхал, как унесло титешного [грудного – прим. авт.] робенка. Вишь дело-то было во время обрядов, а сам знаешь – у баб тут бывает хлопотливо: то туды, то сюды. Вдруг… поднялся вихрь, сперва на улице, а потом и в избу двери отворил, да робенка в трубу лишо вынес» (см. [Власова 2008: 364]).

Кроме лешего, проклятого ребёнка, по представлениям крестьян, мог унести чёрт, банник или домовой. Сам момент похищения проходит для людей незаметно: «Женщина одна укладывала ребёнка. Он кричит и кричит. Она его качала в зыбке, а он все плачет и плачет. Она вышла из терпения: «Чёрт бы тебя взял!» Он и замолчал. Она глянула, а в зыбке головёшка лежит» (см. [Власова 2008: 364]).

Иногда проклятый ребёнок якобы умирает, но его на самом деле уносит нечистый, подменяя тело чуркой, поленом или головёшкой. «Проклятое дитя или совсем исчезает, причем местопребывание его остается неизвестным, а известно только то, что оно находится под покровительством нечистых духов и по временам является к людям в виде привидения; или же нечистый подменяет ребёнка осиновым поленом; последним народ объясняет разные хронические болезни, ослабляющие детский организм» (см. [Власова 1995: 289]).

Как уже говорилось, особенно опасно проклясть ребёнка в «дурной час». Хотя час этот и нельзя точно вычислить, но считалось, что приходится он либо на полдень, либо на время церковной службы, особенно заутрени, когда дьяволу даётся одна секунда, за которую он может безнаказанно подменить ребёнка. Если в эту секунду мать обругает своё дитя, дьявол подменит его своим. Если же мать пошлёт ребёнка к лешему «в добрый и святой час», то проклятье не сработает, но всё же лучше вовсе не ругать детей.

Судьба подменыша, подкинутого вместо проклятого ребёнка, в русском фольклоре имеет несколько вариантов развития: 1) подменыша разоблачают (при этом иногда удается вернуть настоящего ребёнка, а иногда и не удаётся); 2) подменыш живёт в семье до определенного возраста, а потом убегает в лес; 3) подменыша крестят, после чего он умирает. Более редки варианты, когда подменыш приносит в дом богатство.

Душа похищенного чёртом ребёнка (приспанного матерью, подменённого головёшкой) считалась погибшей, если мать не спасёт её постоянными молитвами в течении сорока дней при строжайшем посте. Если ребёнка похищал сам Дьявол, то он заключал пленника в тёмной и тесной темнице, навсегда лишая света. Считалось, что в таком случае ребёнок будет вечно проклинать свою мать за то, что она не уберегла его. Для спасения души ребёнка матери следовало три ночи простоять в церкви на молитве, но далеко не всякая женщина решалась на такое страшное испытание. В новгородской версии данного сюжета мать приспанного ребёнка должна провести в церкви три ночи, держа мёртвого малыша на руках, чтобы освободить его из-под власти нечистой силы. Женщина испугалась испытания, и вместо неё пошла крёстная мать ребёнка. Она выдержала все искушения бесов, и младенец был возвращен ей – живым. Но чаще вопрос стоял не о спасении жизни, а о спасении души ребёнка.

Церковь в славянской народной традиции не представала территорией, защищённой от дьявольских козней (вспомним знаменитую повесть Н. Гоголя «Вий»). Поэтому обряд ночного стояния в церкви являлся, в представлении крестьян, по-настоящему страшным испытанием. Когда женщина, оставшись одна в церкви, вставала на ночную молитву, вокруг начинали твориться всяческие ужасы. Позади женщины поднимался хохот и свист, слышались топанье, пляски, временами детский плач и угрозы. Раздавались бесовские голоса, обещающие: «Оглянись – отдадим!» Мать слышала, как кричит её ребёнок: «Не мать ты мне, а змея подколодная!» При этом оглянуться для женщины означало навеки погубить себя и ребёнка. В таком случае черти разрывали их на части. Если женщина выдерживала искушение, ей показывали ребёнка – чёрным, как уголь. Показывали его всего на одну минуту, перед тем, как запоют вторые петухи.

На вторую ночь происходило то же самое, но на этот раз ребёнок не проклинал мать, а твердил ей одно слово: «Молись!» После первого петуха на мгновение появлялось дитя, уже наполовину белое.

Третья ночь считалась самой опасной: бесы начинали кричать детским голосом, пищать и плакать, захлёбываясь, с отчаянными взвизгами умоляли взять их на руки. Женщина должна была стойко выдержать искус и тогда среди этих отчаянных воплей слышался настоящий голос ребёнка: «Матушка, родная ты моя! Молись-молись, скоро замолишь». На исходе ночи, после третьего петуха, дьявол бросал перед женщиной мёртвого, но совершенно белого, то есть, очищенного ребёнка. Мать слышала его прощальный голос: «Теперь ты мне родная мать, спасибо, замолила!» Такой финал для благочестивых людей представлялся вполне благополучным.

В случае, если священник отказывался допускать женщину на ночь в церковь, несчастной матери надлежало ходить по монастырям, просить о помощи святых старцев. Только их заступничество могло помочь душе похищенного или заспанного младенца попасть в рай.

Все эти средства – раздача крестиков, молебны и ночные молитвы в церкви – применяются в быличках в тех случаях, когда прямо указывается, что ребёнка похитили дьявольские силы. В таких случаях на руках несчастной матери остаётся либо труп младенца, либо заколдованный «чурбан».

Иная судьба у проклятого ребёнка, унесённого «тайными людьми» (лешим, водяным и тому подобными природными духами). Такой ребёнок становится «тайным человеком», невидимкой бродит по белому свету, отыскивая себе пропитание: пьет молоко, оставленное в горшках неблагословенным, снимает с крынок сметану. Единого мнения о том, как складывается дальнейшая судьба похищенных детей, нет. Воспитанные лешим дети либо получали тайные знания, становились колдунами и знахарями, либо дичали, переставали понимать человеческую речь, носить одежду, обрастали мхом и корой. Они становились невидимыми для людей, хотя сами видели и слышали своих родных, тяжело переживали разлуку, но открыться не могли. «В лесу проклятые живут обыкновенно недолго и скоро умирают. А если и случится, что кто-нибудь по усиленным молитвам матери, выживет, то находят его в самом жалком виде: ходит он одичалым, не помнит, что с ним было, и сохраняет полнейшее равнодушие ко всему, что его может ожидать при совместной жизни с людьми» [Максимов 1994: 66].

Изредка в быличках и сказках встречается описание жизни похищенного ребёнка в жилище лешего, как вполне терпимой: «И принёс его старик в большой дом в лесу, и увидел мальчик, что в нём много других детей, и подошёл к ним. «А кто этот старик?» – «А это наш дедушка, он невидимо проникает в дома и берёт еду и воду и приносит нам». Посмотрел мальчик по сторонам и решил остаться, всяко лучше, чем у родителей, которые его прокляли» (см. [Соловьёва 2009: 154]).

Проклятого и похищенного «тайными людьми»ребёнка можно было спасти несколькими способами. Во-первых, ребёнок может быть «отброшен», то есть, возвращён по усердным молитвам родителей и специальным молебнам священника. Причём, от родителей требовались не только молитвы, но и публичное искреннее покаяние, признание своей вины. От таких совместных истовых молитв «лешего начинает что-то жечь и он откидывает проклятого к родителям. Откидыша находят где-нибудь в поле, совершенно одичавшего». Его тут же следовало окропить святой водой, и тогда он останется целым и невредимым. После возвращения ребёнок либо ничего не помнил и не рассказывал, либо рассказывал о своей жизни у лешего, который, якобы, носил его по лесам и кормил «неблагословенной» пищей, то есть, похищенной у хозяек, не совершивших над ней обычных предохранительных действий.

Во-вторых, возвращение к людям возможно через переходный обряд – свадьбу или «накидывание» на похищенного креста (свой крест леший сразу же заставляет ребёнка снять). Кроме креста можно накинуть на похищенного предметы, имеющие особое, сакральное значение – подвенечное платье матери или мережчатую сеть. Возможность возвращение полностью исключалось только в том случае, если мать проклинала своё дитя «на веки вечные».

Встречаются былички, которые рассказываются от первого лица: «а попала я к нечистым оттого, что отец меня проклял. Как была я малых лет, подавала я ему в один жаркий день стакан мёду, да нечаянно и уронила стакан на пол – отце осерчал, прикрикнул на меня: «Экая дурища безрукая! Хоть бы чёрт тебя взял!» Только вымолвил он это слово, в ту же минуту очутилась я в морской глубине, в каменном доме, у чертей под началом» (см. [Криничная 2014: 105-113]).

Такой рассказ, безусловно, добавлял достоверности произошедшему, но при этом лишал историю напряжения, поскольку сразу становилось ясно, что рассказчица сумела вернуться в мир людей.

Во многих губерниях России бытовал популярный сюжет о том, как похищенная девушка, выращенная «тайными людьми», возвращается в человеческий мир. Начинается такая история, обычно, со встречи девицы с понравившимся ей парнем. Встреча происходит в «пограничном»месте (в бане или в лесу). Непременным условием возвращения является желание парня жениться на ней «во что бы то ни стало». Дальнейшая совместная жизнь молодых во многом зависела от исполнения ряда условий, о чём ещё пойдёт речь впереди.

Довольно часто материнское проклятье приводит к тому, что девочку похищает банник: «мать прокляла её, послала к чёрту, а чёрт это услышал, взял её и забрал, эту девочку. Забрал её и растил до восемнадцати лет, до совершеннолетия. Воспитывал… Он не чёрт был, а вот этот банник самый». Местом заточения в таком случае служит баня, то есть, место, принадлежащее баннику. Это мифологическое существо в русском фольклоре сочетает в себе признаки предка-родоначальника и домашнего божества. Банник сам определяет время перехода своей подопечной в мир людей, что сопровождается сменой её состояния и статуса. Самый распространённый способ перехода – свадьба. Порой похищенную девушку выдаёт замуж сам банник либо соответствующий женский персонаж – обдериха: «Ну, ты уже совершеннолетняя. Тебя, гыт, нужно замуж выдавать». При этом банник обнаруживает определенную настойчивость по отношению к жениху: «Сулился, так бери». Иногда инициатива принадлежит самой «невесте из бани»: она ловит парня, зашедшего ночью в баню, и не без угрозы предлагает себя в жены. Исход обычно предрешен: «у обдерихи-то жонился». Отказ невозможен: он грозит бедой. Так в одной быличке, записанной в 1984 году, рассказывается о парне, на спор взявшемся вынести ночью камень из банной печки:

«И там его кто-то схватил за руку и говорит: «Возьми меня замуж – отпущу. А не возьмёшь – спокою не дам». Он пришёл на другой день в баню, говорит: «Выходи, кто тут есть». А ему: «Сходи к матери, да возьми крест, да пояс, да рубаху принеси». Он взял, накинул не неё крест, такая красавица получилась. Свадьбу сыграли, пошли к ейным родителям. Там мати качает ребёнка в зыбке. Она пришла: «Здравствуй, мама». Та говорит: «Какая я тебе мама, я двадцать лет качаю». Она родила её, да в бане ребёнка оставила, а его обменили. Девушка говорит: «Дай-ка ребёноцка». Сама взяла его да колонула об стол, а ето голик оказался. Таких детей называют обменёны» [Мифологические рассказы и легенды Русского Севера 1996: 22].