Когда мы с Эммой возвращаемся домой после смены, она дает мне немного личного пространства и убедившись, что я действительно хочу побыть одна, уходит на встречу с каким-то другом.

И вот я сижу на полу, за диваном своей подруги и таращусь на два огромных чемодана, которые просто не могу заставить себя распаковать. Не сейчас, не сегодня, а может даже не завтра. Это просто смешно.

Из меня вырывается нервный смешок, и я утыкаюсь затылком в диван, обхватив колени ладонями. Зачем он это сделал? Зачем заставляет меня злиться на него? Я знала, что расставания бывают грязными, но не думала, что так будет у нас.

Этот ком в груди не исчезает. Я все еще злюсь. На него. На себя. На свою жизнь. На мир. На все. И эта злость, она всепоглощающая. Она жжет, щиплет. Она разъедает мои внутренности, путает мысли. Я не знаю, как избавиться от нее, но и в то же время не хочу от нее избавляться, потому что тогда разрыдаюсь. Или распадусь. Мне кажется будто злость единственное, что держит мои разбитые куски вместе.

Хватаю телефон с пола и пишу сообщение.

Я: я так зла!

Незнакомец читает почти сразу.

Незнакомец: Почему?

Я: не знаю

Незнакомец: хочешь поговорить об этом?

Я: не знаю

Незнакомец: тогда отвлекись

Незнакомец: расскажи, что хочешь сделать?

Совершенно абсурдная мысль приходит в голову, но я все равно пишу ее, яростно стуча по экрану.

Я: хочу купить себе пепельницу

Я: красивую

Я: мою

Я: у меня так мало собственных вещей, только одежда и книги

Я: нет ни собственного дома, ни тарелок, ни кружек, даже своего кофе нет

Незнакомец: и что тебя останавливает купить все эти вещи?

Я: я никогда этого раньше не делала

Незнакомец: и что? ты боишься?

Я: начинать что-то новое всегда страшно

Незнакомец: а ты просто возьми и сделай, используй свою суперсилу.

Быть импульсивной и не бояться совершить ошибку.

Уголки моих губ почти складываются в улыбку. Убрав телефон, я медлю, но все равно поднимаюсь на ноги, переодеваюсь в спортивную одежду, а затем выхожу из квартиры и спускаюсь на этаж ниже.

Забавная вещь, я плохо помню, что наговорила ему тогда в свой день рождения, но даже то, что застряло в голове, не смущает. По какой-то дикой причине, мне совершенно плевать, что он обо мне думает. Не имеет значения, считает ли он меня странной или сумасшедшей, главное, Рафаэль способен вытрясти из меня этот гребанный эмоциональный клубок.

Он нужен мне.

Сделав глубокий вдох, стучу в дверь. Она открывается практически сразу, и только тогда я понимаю, что уже достаточно поздно. За его спиной полумрак, словно он сидел в темноте или…Черт, я даже не подумала, что он может быть не один.

К щекам мгновенно подкатывает жар.

– Я сделал что-то еще? – выгибает он бровь.

– Что?

– Ты потребовала извинений, когда в последний раз заявилась ко мне на ночь глядя. – пожимает плечами, в темных глазах загораются смешинки. – Вот я и подумал, что сделал что-то еще.

Что если я не хочу забывать? Что если мне понравилось? Что если я не против повторить?

Его слова вдруг взрываются в моей голове, заставляя кожу гореть.

– Н-нет. – прочищаю горло, пытаясь вернуть себе крупицы прежней уверенности. – Ты мне нужен.

Его брови мгновенно взлетают вверх, а на губах начинает играть улыбка.

– Нет. Я не то имела в виду.Совершенноне то. Ты что смеешься? Не смейся. Это не смешно.

Он стискивает челюсти, отчаянно борясь с весельем.

– Мне нужно выпустить пар.

– А вот этоточнонуждается в пояснении.

– Бокс. – выпаливаю чересчур громко и вздыхаю. – Слушай, я знаю, что уже поздно и ты не обязан мне помогать, но у меня были просто отвратительные два дня, а ты единственный, кому в прошлый раз удалось выбить из меня дурь.

Черты его лица смягчаются.

– Хм, я единственный.

Я щурюсь с недоверием.

– Этовсе, что ты услышал?

Он пожимает плечами и шире распахивает дверь передо мной.

– Это все, что мненужнобыло услышать.

Подавив улыбку, вхожу в темную квартиру.Что я творю?

Единственный источник света здесь – лампа возле коричневого кожаного дивана у противоположной стены. Из-за этого вторая половина квартиры погружена во мрак. Но мне все равно удается разглядеть кирпичные стены, кухню совмещенную с гостиной и…

– О, боже. – выдыхаю, уставившись на огромный стеллаж с книгами слева. Он тянется от окна и до самой двери, которая, полагаю, ведет в спальню, как и у Эммы.

На самом деле, книги здесь повсюду. Разбросаны стопками по всей квартире, словно для них уже просто нет места. Этот парень полон сюрпризов.

– Сколько из этого ты прочел? – выдыхаю, рассматривая корешки небольшой стопки на кофейном столике. – Только честно.

– Ты разве не пришла сюда, чтобы выпустить пар?

Поворачиваюсь к нему, склонив голову набок.

– Только не говори, что это не твои книги.

Он закатывает глаза, скрестив руки на груди.

– Либо займемся делом, либо уходи.

– Значит, ни одну не прочел?

– Ты всегда так много говоришь?

– А ты всегда игнорируешь вопросы?

– Да.

– Да, ни одну не прочел или…

– Да. Это мои книги. И да, я прочел их все. Довольна?

– Вау. – снова бросаю взгляд на стеллажи.

Поразительно. А мне казалось, что я много читаю.

– Можно еще вопрос?

– Нет. – резко бросает он, но его грубость отчего-то больше не пугает меня.

– Почему ты не спишь?

– Я читал.

Только я открываю рот, как он продолжает:

– И если ты сейчас спросишь, что именно, я вытолкну тебя за дверь.

Захлопываю рот и коротко киваю.

Он молча подходит к небольшой стойке у стены, и я замечаю напольную грушу. Схватив бинты, Рафаэль толкает крушу к свободному месту между стеллажом и скажем, гостиной. Затем подходит ко мне.

– Без перчаток? – спрашиваю, протянув ему руки.

– Во-первых, у меня их нет. – он подходит ко мне практически вплотную, так близко, что я чувствую его терпкий пряный аромат. Какие-то специи.

– А во-вторых? – почему-то голос опускается до шепота.

Его глаза находят мои, пока руки аккуратно забинтовывают мои ладони.

– А во-вторых, еще спасибо скажешь.

Не знаю, почему, но я ему верю.

– Удары по груше отличаются от тех, что ты делала в прошлый раз. – поясняет он, закончив с бинтами. – Ты почувствуешь отдачу, и будет больно.

Его теплая ладонь вдруг опускается на мой живот, и вдоль позвоночника проносится разряд.

– Именно поэтому важно, чтобы ты задействовала корпус, а не руки. – он отступает, и я резко втягиваю ртом воздух. – Помнишь стойку, которой я тебя учил?

Киваю, потому что слова застревают в горле.

– Покажи.

Я встаю прямо перед грушей, расставив ноги и немного согнув их. Затем поворачиваюсь корпусом. Одна нога опорная.

– Хорошо.

Рафаэль становится за грушей, слегка придерживая ее сзади.

– Помни, не руками, а…

– Корпусом. – повторяю, уставившись перед собой. – Знаю.

Он ухмыляется, и я наношу первый удар.

Ауч.

Раф был прав. Это больно. Костяшки жжет. Но я не останавливаюсь. Удар. Еще один.

– Мы не разминались. – вспоминаю я.

– Ты здесь не за этим.

Снова бью. И снова. Боль пронзает руку, проникает под кожу и отдается во всем теле.

Что за бред ты несешь? Любовь? Дана, любовь это сказки. А вот она реальность. Я вложил в эти отношения шесть лет своей жизни и не собираюсь вот так просто сдаваться.

Комок в груди увеличивается, и я бью сильнее, вытесняя его болью.

Выпрямись. – говорит мама. – Не сутулься.

Мы с мамой знаем, как лучше.

Никто не спрашивал твоего мнения, Дана.

Воспоминания вываливаются наружу точно переваренная каша.

Ты должна закончить этот университет, чтобы мы с отцом могли тобой гордиться.

Ты нас разочаровала.

Только о себе и думаешь, ты хоть представляешь, какого приходится отцу?

Эгоистка.

Не плачь.

Не матерись.

Перестань паясничать.

Ванесса не та, с кем тебе подобает общаться. Ее родители всего лишь прислуга в нашем доме.

Я всю свою жизнь жила по указке своих родителей.

Веди себя прилично.

Не позорь нас.

Сними этот ужас и быстро переоденься, пока гости не пришли.

Ты хоть представляешь, сколько денег я в тебя вложил? От тебя требовалось только одно – учиться.

Мисс Эдвардс, простите, но этот экзамен был важен. Не смотря на влиятельность вашего отца, мы вынуждены отчислить вас за неуспеваемость.

Я надеялась, что этого экзамена будет достаточно, чтобы меня вышвырнули. Надеялась, потому что иначе не смогла бы сбежать оттуда. Не смогла бы просто забрать документы.

Я всегда была трусихой.

Нам стоит скорее выдать ее замуж. Может, тогда ее мозги наконец встанут на место.

Моя дочь не будет работать официанткой.

Голоса моих родителей никогда по-настоящему не покидали мою голову. Они всегда были там, подкармливая мою неуверенность в себе. И не только их голоса.

Не все могут реализовать себя в работе.

Думаешь только о себе, а мне какого, ты не подумала? Шляешься Бог знает где и приходишь под утро.

Хватит пить.

Ты же не думаешь надевать это платье?

Ты станешь моей женой?

Я продолжаю бить, пока не чувствую, как боль заполняет каждую клеточку моего тела. Пока пот не начинает стекать по спине, а голова не становится совершенно пустой.

Вот, что имел в виду Рафаэль.

Мысли действительно растворяются одна за другой, потому что костяшки болят, потому что эта боль становится реальнее, чем все остальное. Комок в груди становится меньше, злость отступает, сменяясь полным опустошением. И вот тогда я останавливаюсь, едва дыша.

Смотрю на свои руки, они дрожат так, что приходится приложить усилие, чтобы разжать кулаки. Рафаэль появляется откуда-то и протягивает мне стакан воды.

С жадностью выпиваю весь целиком.

– Легче? – спрашивает он так, будто ему действительно важен ответ.

Киваю и возвращаю ему стакан. Он оставляет его на столике перед диваном, а затем снова подходит ко мне и начинает разматывать бинты.

– Что случилось? – тихо спрашивает, не поднимая головы.

– Я ушла от парня, с которым была вместе шесть лет. – слова вытекают из меня так же легко, как и воздух из легких. – Он сделал мне предложение, а я не смогла его принять. Но хуже всего то, что он оказался в точности таким же как и мои родители. Контролирующим и не принимающим меня настоящую.

Качаю головой, смахивая непрошеную слезу кончиками пальцев.

– Ему почти удалось. Я почти поддалась. У меня практически не осталось собственных желаний, собственных мыслей, собственной жизни. До Парижа был лишь он, а я этого даже не замечала. Не думала о том, что все, с кем встречалась былиего друзьями. Что одежда, которую носила, была его выбором. Что бросила курить, потому что онне мог терпеть запах.

Рафаэль заканчивает разматывать бинты и бросает их куда-то на столик. Я поднимаю на него глаза.

– Теперь мне кажется, будто я тону, потому что мневсе времястрашно.

– Ты справишься. – без тени сомнений отвечает он.

– Откуда знаешь?

– Я же говорил. – склоняет голову набок. – Потому что мы похожи.

Не совсем понимаю, что он имеет в виду, но на этот раз не спрашиваю. Бросаю взгляд на свои сбитые костяшки. Кожа покраснела, в некоторых местах содралась, но в целом все не так плохо, как казалось.

– Идем. – вдруг бросает Рафаэль и тут же разворачивается на месте, направляясь в сторону выхода.

Мои брови сходятся на переносице.

– Куда?

Не отвечает. Просто берет куртку с крючка на стене, и когда я подхожу к нему, набрасывает ее мне на плечи. Терпкий мужской запах тут же окутывает меня со всех сторон, и я вдыхаю его полной грудью. Затем Рафаэль берет меня за руку так, будто уже сто раз это делал. Его ладонь грубая, шероховатая, но почему-то знакомая.

К моему удивлению, он тянет меня не вниз, а наверх. Проходит мимо квартиры Эммы и поднимается выше. И выше.

Я понимаю, куда он меня ведет, только когда мы оказываемся на крыше.

Прохладный воздух выбивает волосы у меня из пучка, проникая под куртку и мягко касаясь разгоряченной кожи.Вау. От вида перед глазами перехватывает дыхание.

Слегка поддерживая меня за талию, Рафаэль проходит по краю и аккуратно усаживает меня на металлическую поверхность, затем садится сам.

Мы оказываемся прямо под звездами. Где-то вдали горят тысячи огней и Эйфелева башня. Снизу доносится шум улиц, машин, разговоров. Делаю глубокий вдох, чувствуя, как внутри все мгновенно успокаивается, затихает.

Весь Париж перед нами, как на ладони, и проблемы будто бы становятся совсем крохотными, остаются где-то там внизу, так далеко от нас.

На глазах снова собираются слезы, но на этот раз по другим причинам.

Это слезы облегчения, радости и красоты. Ведь там внизу столько возможностей, столько всего, что я могу узнать, увидеть, почувствовать. Моя жизнь не остановилась, когда я ушла от Шона. Она продолжается. И пусть сейчас я без понятия, как оплачивать счета, снимать квартиру, у меня все еще есть я сама.

Я есть у себя.

Многих пугает свобода выбора. Ведь намного проще заниматься чем-то понятным, знакомым, пусть даже это и не приносит тебе удовольствия. Мы идем получать образование, заводим семьи, получаем стабильную работу из страха остаться без ничего, остаться непонятным.

Я и сама долгое время шла по этому пути, пока вдруг не споткнулась о гребанное предложение руки и сердца. Испугалась провести оставшуюся жизнь с Шоном, а может и ответственности. А может просто этот город заставил меня захотеть чего-то большего, чего мне не удалось бы получить просто сказав «да». Не знаю. Но чувствую, что это только начало. Вот чего мне не хватало все это время. Начала. Я цеплялась за Шона, как за спасательный круг, потому что без него не могла плыть сама.

Но как ты научишься плавать, если всю жизнь дрейфуешь в надувном круге?

– Теперь мне правда легче. – хрипло произношу я, проглатывая подступивший ком. – Ты был прав.

Он выгибает бровь, словно ожидая продолжения. Обхватываю колени руками и поясняю:

– Я принцесса, которая толком сама ничего не умеет. Я всего боюсь и понятия не имею о том, чего хочу на самом деле. Короче говоря, ты оказался прав по всем пунктам.

– Мне частно это говорят. – серьезно произносит он, и из меня вырывается короткий смешок.

– Какой ты скромный.

– И это тоже.

Я снова смеюсь.

– Черт, я даже не знаю, зачем вообще все это тебе рассказываю. – качаю головой и поднимаю к нему глаза. – Очевидно, перед незнакомцами действительно проще открываться.

– Мыненезнакомцы.

– Ах, точно. Я ведь знаю твое имя.

Он пожимает плечами и отворачивается к горизонту.

– Ты знаешь намного больше, просто никогда не задумывалась об этом.

Хм.

– Ты много путешествуешь. – вспоминаю ту квартиру, куда меня привел Марсель, и удивление Эммы, когда она узнала, что он в городе. – У тебя много друзей по всему миру. Что делает тебя либо богатым, либо…

– Свободным. – заканчивает он, смотря мне прямо в глаза.

– Одиноким. – тихо добавляю я.

Что-то проносится в его карих глазах, и я понимаю, что оказалась права. Он действительно одинок.

– Что еще? – выгибает бровь, но я знаю, что это только, чтобы отвлечь меня.

Ладно, не будем капать слишком глубоко.На этот раз.

– Тебе не нравится говорить о себе. – продолжаю, разглядывая его. – Тылюбишьзаниматься спортом…

Он ухмыляется, но потом качает головой, намекая, что здесь я не совсем угадала.

– Тебеприходитсяработать в зале. И ты здесь временно.

Я помню их разговор с Марселем.

– Ты упустила главное. – подначивает он.

Ну, разумеется.

Закатываю глаза.

– У тебя есть брат, с которым ты не общаешься. А еще ты сказал, что мы похожи. Значит, ты тоже боишься.

– Я этого не говорил.

– Если бы не боялся, не пытался бы сбежать.

И снова что-то проносится в его взгляде. Значит, я права. Он убегает.

– Да ты еще и лицемер. Сам читал мне нотации про страх и свободу, а теперь оказывается, что ты и сам трус.

Уголки его губ дергаются вверх, и он поспешно отводит взгляд.

– Черт, я слишком много тебе сказал.

– Это плохо?

– Да.

– Почему?

Шумно вздохнув, Рафаэль снова поворачивается ко мне.

– Потому что нам не стоит сближаться. – в этих словах больше сожаления и грусти, чем нужно, и тем не менее из меня все равно вырывается очередной смешок.

Игриво толкаю его плечом.

– Потому что ты плохой парень, а я ранимая девушка?

Он явно борется с улыбкой, и я считаю это победой.

– Кто-то явно пересмотрел сопливых мелодрам.

– Эй! – шлепаю его по руке. – Не оскорбляй эти шедевры. В них много любви.

– И художественного вымысла. – возражает он. – Яне плохой парень, потому что небывает плохих и хороших людей. Мир не черно-белый. Есть просто те, кто косячит больше, чем другие.

– Ага. И ты один из таких?

– Я этого не говорил.

– А что ты сказал? Что я ранимая девушка?

– Вообще-то, это былитвоислова. – легонько касается моего колена кончиками пальцев.

Совершенно невесомое прикосновение, но почему-то я вдруг ощущаю его всем телом.

– Ладно. – неохотно соглашаюсь. – Тогда объясни мне.

– Что тебе объяснить?

– Все. Расскажи, почему мы не можем сближаться?

На секунду между нами повисает молчание, уголки его губ тянутся вверх, а в глазах появляется веселье.

– Значит, тыхочешьсблизиться со мной?

Я отворачиваюсь от него и прочищаю горло.

– Я этого не говорила.

– Да нет же, сказала. – напирает он, наклоняясь ко мне ближе. – Ты прям отчаялась, и позволь заметить, даже разочаровалась.

– Не было такого.

– Было. И мы оба это знаем, принцесса.

– Я просто любопытная, а ты этим пользуешься.

– Ни черта ты не любопытная. Любопытные люди не боятся своего отражения в зеркале.

– А я и не боюсь своего отражения. – с вызовом отвечаю я. – Мне оно даже нравится. Любуюсь ежедневно.

Он фыркает.

– Она еще и тщеславная.

– Кто бы говорил.

– У меня все в порядке с самооценкой.

– У меня тоже.

– Как скажешь.

– У тебя что цель по жизни такая? Выводить меня из себя?

– Знаешь, это ведьтыко мне пришла. Так что, может, дело в тебе? Что, уже жить без меня не можешь? Втрескалась по уши?

– Не льсти себе. Ты мне даже не нравишься.

– Еще как нравлюсь.

– Не правда.

– Да у тебя мурашки по коже каждый раз, когда я к тебе прикасаюсь.

– Наглая ложь.

– Ага, еще скажи, что не вспоминаешь наш поцелуй.

– Не было никакого поцелуя. Ты забрал его, забыл?

– Нет, не забыл. Я сказал, чтонесобираюсь ничего забывать. А еще добавил, что не прочь повторить. Может, прямо сейчас? Смотри, и момент как раз такой романтичный, прям как ты любишь.

– Самодовольный придурок.

– Разбалованная принцесса.

– Ненавижу тебя.

– Очень жаль, потому что я нахожу тебя очаровательной.