Обман Мары быстро раскрылся, Казимир уже на следующий день выяснил, где она живет и кем приходится ей Купава. Она была готова еще больше сгореть со стыда, но его признание вызвало только гнев. Невольно сравнивая двух княжичей, она признала, что ей очень повезло встретить в лесу именно Ивана.

Мара готова была хоть сейчас покинуть Красногорье, собирала узелки, подолгу сидела и снова их разбирала. Но со временем она перестала себя обманывать и больше подобных сборов не затевала.

Дни медленно тянулись один за другим, и благодаря работе Мара не впадала в отчаяние. Купава ее успокаивала, что ждать осталось немного – с другого княжества шли хорошие вести. Мара старалась тайком проведывать Забаву и от нее узнавать хоть какие-то подробности, но Казимир постоянно ее караулил и омрачал ее общение с поварихой. Она так и не придумала, как избавиться от него; будь это кто-нибудь другой, давно бы указала на место, а тут приходилось осторожничать и терпеть. К ее огромному сожалению, он был хорошего мнения о своем отце и часто о нем рассказывал – о его заслугах, как он с ним отменно проводит время. Ей с трудом верилось, что Ратибор, которого она считала убийцей, и Ратибор – отец Казимира был одним и тем же человеком. Мара слушала его со стиснутыми зубами, а он даже этого не замечал или же, у нее родилось предположение, просто делал вид.

– Быть может, уйдем пораньше, а об Иване как-нибудь узнаем потом? – Купава осторожно покосилась на Мару.

Она с тревогой смотрела, как та снова перекрашивала печь, которую прежде побелила. Теперь она хотя бы поверх поневы накинула передник, чтобы не испачкаться, как было в последний раз. Она так разозлилась на Казимира, что краски летали в разные стороны.

– Нет, бабуль. Увидеть его хочу, а потом отправимся с тобой подальше.

Купава неодобрительно покачала головой и обвела взглядом свое жилище. На глиняных горшках, на посуде, на лавке – везде была роспись. Мара разрисовала даже ушат, что стоял за печкой. Купава отдала ей должное, со временем вырисовывать птиц, животных и деревья у девушки стало лучше получаться.

– Ты и до меня так доберешься, – сказала Купава, сматывая шерстяной клубок.

– Отчего же не добраться? – повеселела Мара. – Девицы в городе и не так себе лицо малюют.

– Так то ж на гулянье. А с тех самых пор, как начались сражения, празднеств мы больше и не видим.

Она с опаской посмотрела на Мару, боясь, что та снова впадет в уныние при упоминании о войне. Но данная тема со временем стала обыденной, и не только у них дома. Это было заметно как в городе, так и в деревнях. Люди гадали, когда все закончится и чем, и только те, кто терял там родных и близких, оплакивали их и ходили опечаленными.

– Быстрее бы все позеленело, сил нет – хочу в лес. Ты мне не разрешаешь колдовать, а мы бы вмиг пополнили запасы.

– Нельзя, – Купава была непреклонна. – Ивана нет, да и он тебе не поможет, если кто прознает о… колдовстве. А тут еще и этот, тьфу ты, Казимирище привязался.

Мара отошла от печи и придирчиво сморщила нос, глядя на свою работу.

– Хуже всего, что столько покалеченных привозят. Я бы их всех быстро на ноги подняла.

– Эн нет, – Купава забыла о клубке. – Даже не думай! Это все равно что к остолбеню нашему Ратибору прийти и во всем сознаться. Нет, Мара, забудь об этом.

– Бабуль, – тихо сказала Мара и присела возле нее. – А зачем тогда я такая получилась?

– Ох, милая.

Мара положила голову на плечо Купавы, в последнее время они часто так сидели за разговорами либо молчали.

Ратибор старался не показывать свою взвинченность перед дружинником, который на время занял место Ермолая, тем не менее он иногда вскакивал с трона, расхаживал туда-сюда и поглядывал на входную дверь.

– Государь.

В дверном проеме показался человек – все его одеяние, включая кольчугу, покрывал заметный слой грязи.

– Ну, чего ждешь? – махнул тому Ратибор. – Рассказывай.

Он живо преодолел расстояние от окна до трона, уселся и пытливо уставился на гонца.

– Княжич передает, что они почти пробились к городу, Борислав засел в Мирном граде. Ермолай тоже приближается с другой стороны. Нужна подмога с оружием и людьми – враг не желает сдаваться.

– У меня людей уже почти не осталось, – рыкнул Ратибор.

– Я всего лишь передаю слова… К тому же ловушки, что им были уготовлены, больше не помеха, они с ними справляются.

Ратибор вскинул ладонь вверх, призывая к молчанию.

– Что скажешь? – он уставился на временного воеводу.

– Государь, ежели это будет означать окончание сражения, мы непременно должны приложить последнее усилие.

– Хм, а княжич, говоришь, добрался до Мирного без проволочек? – он вновь обратился к гонцу.

– Я не понимаю, государь, о чем вы, – смутился дружинник. – Там сражения, люди гибнут. Ведьмы тоже внесли свою лепту, но с этим княжич разобрался и… Сейчас как никогда нужна подмога. Их все равно много, и город защищен, что не подступишься, кругом вода. Борислав с легкостью держит оборону.

– Стало быть, без меня не справятся, – Ратибор поднялся. – Так тому и быть – сам отправлюсь. Собирайте войско, а Казимир за старшего останется.

Мара обрадовалась, когда Забава сообщила ей последние известия из Речной Заводи, что скоро все закончится, что Казимир остался в княжестве исполнять обязанности своего отца. Теперь-то она его долго не увидит. В приподнятом настроении она отправилась домой. Проходя мимо торговой площади, она разглядела Олену, та спорила с каким-то мужчиной и не заметила ее. Где-то в груди екнуло, ей не хватало любимой подруги.

Солнце светило по-весеннему, лужи давно высохли, и Мара, как в детстве, напевая и размахивая корзиной, бежала домой.

– Бабуль! – она еще не зашла в избу, как звонко закричала. – Бабуль, а у меня вести хоро…

Она остановилась на полуслове, обнаружив Купаву не одну. На лавке лежал мужчина в пропитанной потом рубахе, он стонал и держался за живот. Рядом с ним стояли немолодая женщина и робкий парень, которого Мара приняла за их сына.

– Так вы сможете помочь? Муж мой из Речной Заводи воротился весь израненный. Чего мы только не пробовали – толку нет, и другие знахарки не в силах справиться с этим.

Купава, кряхтя, присела рядом и отодвинула повязку на животе. Мара чуть не вскрикнула: рана выглядела как болотная жижа, а пахла так скверно, что она прикрыла рукой нос.

– Ох, – выдохнула Купава. – Попробовать, конечно, можно, но ничего не обещаю. Только стоило его сюда волочь? Мы бы сами к вам наведались. Уже давно не первый.

Им за последнее время удалось такого перевидать – и раненых, что с легкостью можно было «подлатать», и тех, кто возвращался без конечностей. Если к подобному Купава привыкла за годы знахарства, то Маре приходилось сдерживаться, чтобы не убежать.

– Ступайте, – с толикой сомнения сказала Купава гостям. – А к вечеру заберете.

Еще не успела закрыться дверь, как она сама уже оказалась за печкой и разыскивала среди скудных запасов все, что могло бы пригодиться. Мара по ее указу поставила чугунок на огонь и после подошла к раненому. Тот был в беспамятстве – то приходил в себя, то снова забывался. Мара осторожно еще раз взглянула на рану и, зажав нос, пошла к Купаве.

– Бабуль, травами тут не поможешь.

– Ох, родная, знаю.

Для полной уверенности, что их не подслушают, Мара наклонилась к Купаве, поскольку та была ее ниже на голову.

– Может… ну… – Мара еле шевелила губами и оглядывалась за печь. – Заговорами хотя бы? Он и до утра не протянет.

Та на мгновение замерла и строго посмотрела на Мару:

– Эх, милая. Нынче такие времена, что и заговорами лечить опасно. Вон, где Ванька наш сражается, слыхала, какие чудеса творятся? Народ злющий ко всему ведьмовскому, боится.

– Но мы ж по-доброму, мы ж на ноги поставим, – с надеждой посмотрела Мара на Купаву. – Авось не догадаются. Вон он сам не понимает, где лежит. Или я могла бы его живенько исцелить…

– Ох, нет! Не в то время ты, детка, родилась и не там, где нужно, – Купава покачала головой. – Ух, все этот окаянный! Я б его…

Вместе они приготовили все необходимое, растолкли нужные корни, смешали их с травами, заварили и разместили все на столе рядом с дружинником. Мара старалась задерживать дыхание, когда подавала примочки Купаве, которыми та обрабатывала рану. Она заставила Мару подержать мужчине голову, а сама еле влила в него ядреный настой, часть которого все же пролилась мимо рта. Девушка как-то из любопытства попробовала его на вкус, потом долго отплевывалась. Она даже удивилась, что тот снова впал в беспамятство после такого питья.

– Придержи, а я еще воды поставлю, – Купава указала ей на тряпицу, смоченную отваром.

Мара слегка надавила на рану, отчего дружинник очнулся и застонал. Когда она видела покалеченных воинов, то с содроганием вспоминала об Иване. Она боялась даже представить, что на месте любого может оказаться он. Поэтому часто думала о том, что уж лучше бы он вернулся здоровым и женился на этой Любаве, чем вот таким или еще хуже.

Она отскочила, когда раненый вдруг закашлялся. Глаза его были по-прежнему закрыты, а вот на щеках проступил румянец. Мара с опаской отодвинула примочку и чуть не ахнула – от раны даже рубца не осталось. Она живо подлетела к Купаве.

– Бабуль, – затрясла она ее. – Я… я, кажется… его…

Та сразу сообразила, о чем она пыталась ей сказать. Купава оглянулась на дружинника, который приподнял свою рубаху и провел рукой по животу.

– Не высовывайся, – приказала она шепотом и потеснила ее еще дальше в закутке, где они хранили всякую утварь.

Теперь Мара совсем не видела мужчину. Она хотела подглядеть, но Купава рукой преградила путь и обернулась. Послышались тяжелые шаги, затем хлопнула дверь, да так, что еще какое-то время шаталась и скрипела. Обе тут же выбежали к пустой лавке.

– Постой, я же еще не все снадобья дала! – крикнула старушка.

– Я не хотела, не хотела… – Мару изрядно била дрожь, а Купава ее успокаивающе гладила по спине. – Что теперь делать?

Какое-то время обе стояли в обнимку, пока внезапно Купава не всполошилась:

– Так-так, Мара, милая. Я же вспомнила… – Она ушла за печь с подобранной корзиной и быстро вернулась. – Надобно в деревню еще сегодня наведаться, там, где березовая чаща начинается…

– Но мы там только вчера были.

Мару огорошило внезапное поведение бабули.

– Были, были, и нынче надо, – она подталкивала ее к двери. – Помнишь избу, там, где мальчонка хворает лихорадкой? Я же обещание дала его матушке, что другой настой принесу. Давай скорее, а то дорога неблизкая.

– Но… – запротестовала было Мара.

– Без «но», я тебе не лошадка.

– А ты куда?

– А я… Я в лес. Место одно заприметила давненько. Лопух еще дремлет, а вот корень оный в самый раз добыть.

Она не успела ничего сообразить, как оказалась выставлена за дверь с корзиной в одной руке и старым тулупом Купавы в другой. Не желая препираться и чувствуя себя виноватой, Мара отправилась в деревню, соседствующую с той, где она жила прежде. Солнце светило ярко, весело пели птицы, сооружая себе гнезда на деревьях, но утреннего хорошего настроения как не бывало. От того, как быстро Купава ее спровадила, на душе было неспокойно. Всю дорогу она пыталась понять, была ли та рассержена на нее или встревожена. «Народ злющий ко всему ведьмовскому, боится», – Мара постоянно вспоминала ее слова, как и вспомнила последние, что та сказала: «Хм, лопух». Она остановилась. Заподозрив неладное, так как буквально на днях Купава хвасталась, что этот корень вдоволь накопала, она скинула платок с корзины и ахнула. Там лежали мешочек с мукой, крупа и всякая мелочь, что она прикупила сегодня в городе.

Даже не взглянув в сторону деревни, избы которой уже виднелись впереди, она бросилась бежать в обратную сторону. Маре казалось, что никогда в жизни она так еще не бегала, даже когда спасалась от Ивана. Она не обращала внимания на изредка проезжающие мимо нее телеги, забывала смотреть себе под ноги и спотыкалась, падала и снова поднималась. Иногда останавливалась возле какого-нибудь дерева, чтобы отдышаться, и снова пускалась в бег. Солнце уже садилось, когда Мара добралась до избушки. В ушах до сих пор свистел ветер, хотелось пить, а в боку сильно болело, как и в груди. Распахнув дверь настежь, она вбежала и чуть не упала.

Корзина выпала из рук вместе с содержимым, и все рассыпалось по полу. Посреди избы лежала Купава, а возле ее шеи – жгут. Даже с порога виднелся след на коже. Мара подлетела к ней и рухнула на колени.

– Бабуля, миленькая, – она потянула ее за руку и с ужасом ощутила холод. – Баб Купав, очнись, прошу тебя.

Купава не отзывалась, и Мара потрясла ее легонько, затем с силой.

– Бабуля, ну не надо! Очнись! – закричала она не своим голосом. – Очнись!

Слезы текли, не переставая, Мара задыхалась, но продолжала трясти Купаву. Она дотрагивалась до нее в надежде вылечить – касалась рук, груди, но старушка лежала, не шелохнувшись.

– Прости, миленькая. Прости меня.

Отбросив ненавистный жгут ногой, она положила голову Купавы себе на колени и убаюкивающе погладила седые волосы, затем сняла тулуп и бережно ее укрыла.

Долго ли она так сидела, Мара не знала, время перестало иметь значение. В избе стояла кромешная темнота, даже огонь погас в печке. Мара легла рядом и положила голову на живот Купаве. Сил плакать больше не осталось, только жгучее чувство вины и злость, как яд змеи, медленно ее отравляли.

Она не знала, наступило утро или по-прежнему стояла ночь. Мара продолжала лежать на Купаве, иногда она проваливалась в забытье, потом снова открывала глаза.

Вот скрипнула дверь, и Мара разлепила веки. Она обнаружила, что по-прежнему лежит на животе Купавы, а ее рука сжимает холодную ладонь. Она прислушалась: а вдруг показалось? Может, люди Ратибора вернулись удостовериться, что довели дело до конца? В избе явно кто-то находился, скрипнул пол. Мара резко встала. Перед глазами поплыли круги, и она, потерев виски, всмотрелась в темноту. У входа стоял человек. Метнувшись к печке, она схватила ухват и направила его на незваного гостя.

– Это я, – послышался знакомый голос.

– Некрас? – Маре стали видны его очертания, когда глаза привыкли к темноте.

Он снял шапку и переминался с ноги на ногу в дверном проеме. Мара поставила ухват обратно и, прислонившись к печке, сползла на пол. Она обхватила свои колени руками и немигающим взором уставилась в пустоту.

– Я, как только узнал, сразу побежал к тебе. Там Прошка с города вернулся, вот и рассказал… Уж все об этом судачат.

Он в нерешительности подошел к столу и присел на краешек лавки, отодвинув аккуратно рукой травы и настои в сторону. Мара с безразличием наблюдала, как он заметил лучину, как подошел к ней и развел в печи огонь, как вернулся и зажег лучину. Она едва не вскрикнула, когда он чуть не задел Купаву, проходя мимо нее. Вскоре изба наполнилась запахом подпаленной березы. Мара по-прежнему молчала, она не знала, нужно ли вообще говорить, да и не хотелось.

– Мара, – осторожно начал Некрас. – Я могу… помогу тебе похоронить ее. – Поскольку она не отозвалась, он продолжил: – Самой тебе не справиться, а помощи ожидать, учитывая, кем она была…

– Она не была ведьмой, – процедила она сквозь зубы.

– Я хочу сказать, что вряд ли тебе кто с этим подсобит, – мягко сказал Некрас.

– Зачем?

– Так положено.

– Я не о том. Зачем ты меня к себе домой принес, а не оставил в лесу?

– Как я мог? Там же… там же волки, – воскликнул он.

– Не тех волков стоит бояться. Человек – вот самый лютый зверь.

Некрас не на шутку испугался того, как буднично Мара это произнесла.

– Ты не на болоте меня нашел, – хрипло произнесла она, – оно далеко от того места, где я жила прежде. Ты знаешь, кто я?

Она сверлила его взглядом. В ее животе заурчало, она чувствовала, как опухли ее глаза, волосы свалялись в колтуны, но ей было все равно. Только от злости на себя и на других подрагивали руки, которые, как она ни пыталась, не могла унять. Некрас не выдержал ее взгляда и отвел глаза в сторону.

– Дочь Ярославы, – прошептал он.

Он то поднимал на нее виноватый взгляд, то снова опускал.

– Мара, прости меня. Я виноват, так виноват пред тобою. Сам не ведал, что на меня нашло.

– Ты о чем?

– Я… это я… Я рассказал Ермолаю, ну, как бишь его… воеводе. В тот раз на охоте я забрел подальше. Агафья, ты же ее знаешь, может так допечь, что впору в лесу остаться. А потом гляжу – Купава идет да по сторонам оглядывается. Далеко забрела, через болота не всякий бы отважился. Ну, я за ней увязался, стало любопытно. Нет бы мне повернуть назад. Я ж знал… Да все знали, что они дружбу водили с Марфой… – Он умолк, тяжело вздохнул и снова продолжил: – Так шел за ней несколько дней, да на деревьях зарубки оставлял, чтоб назад воротиться. И не прогадал – Купава в лесу встретилась с Марфой, я ее сразу узнал, хотя и время прошло немало. А дальше проследил за ними до самого терема. Он, воевода, на торговой тогда стоял и услыхал, как я похвалялся перед другими, и за грудки меня припер, заставил во всем сознаться. Сначала я подумал, что он меня решил извести, да вскоре к нам еще мужи из дружины подошли послушать. Вот только я о Купаве не упомянул тогда – сказал, что на охоте заплутал, да так и набрел на терем ваш. А потом… Потом пообещал воевода наш, что подсобит с работенкой. Так вот я дичь стал доставлять к княжьему столу.

Он шумно вдохнул и с опаской заставил себя посмотреть на Мару.

– И он князю обмолвился обо мне, наш воевода. Заставили место то показать. А потом… такое началось. Ведь мамку твою убили, и Марфа следом… Ну, я и бежать – там такое было, сам не все видел, а уши-то не заткнешь. До сих пор снятся крики. А ты такая малая мне попалась, на полянке дремала. Не отдавать же тебя было этим. Не было и дня, чтоб я не жалел, а все язык мой поганый.

По щеке Некраса скатилась слеза. Он замолчал и понурил голову. Первые лучи пробивались в избу сквозь окошко и упали на лицо Купавы.

– Мара.

– Прочь, – тихо сказала она.

– Мара, дочка…

– Прочь пошел! – взревела она.

Она вскочила, ее рука сама потянулась к ближайшему глиняному горшку, что стоял возле печи, и что есть мочи швырнула в сторону Некраса. Он тоже вскочил и успел вовремя увернуться, а сзади него части горшка разлетелись во все стороны. Он подбирался к ней и протянул руку, отчего Мара рассвирепела. Второй раз за день она взялась за ухват и направила его на Некраса.

– Клянусь, если ты не уйдешь…

– Ты ведь не такая, дочка…

– Не дочка я тебе, и благодаря тебе родных у меня нет. Убирайся!

Откинув ухват в сторону, она бралась за все, что попадалось под руку возле печной заслонки, и швыряла в сторону Некраса. Тот еле увернулся и выбежал за дверь, прикрывая голову руками. Мара металась по избе, все крушила и ломала. Она даже не заметила, как сорвалась на крик, что поранила руки об осколки. Как только силы ее покинули, она снова приползла к Купаве и легла с ней рядом.

Сквозь сон Маре показалось, что снаружи кто-то бродит. Ей не хотелось просыпаться, не хотелось есть, двигаться. Единственное, что она желала, – забыться. Как только она сочла, что шаги ей почудились, неподалеку от избушки зашелестела листва под чьими-то ногами. Нехотя она разлепила опухшие глаза и, стараясь не смотреть на Купаву, поползла к двери. Звук приближающихся шагов зазвучал отчетливее, и Мара, слегка пошатываясь, приподнялась и заперла дверь на засов. Ей было все равно, кто там снаружи, – гостей принимать она не хотела ни сегодня, ни завтра, ни в какой другой день.

В дверь тихонько постучали как раз тогда, когда Мара отползла к стене. Она взглянула на Купаву и разрыдалась. Чтобы не выдать себя всхлипами, она зажала себе рот.

– Мара! Мара, не бойся! Я тебя не обижу, и никто больше не обидит.

Казимир забыл про учтивость и уже вовсю колотил по двери. Он еще долго простоял у избушки и уговаривал открыть ему, заглядывал в оконце, загораживая собой солнечные лучи. Мара, не желая попадаться ему на глаза, переползла в угол. Через некоторое время в округе воцарилась тишина, и Мара поняла, что ее наконец-то оставили в покое. Она вновь вернулась к Купаве и, свернувшись в калачик, провалилась в тревожный сон.

Лишь ближе к вечеру следующего дня к Маре вернулась способность мыслить. Некрас оказался прав в одном – Купаву нужно было похоронить. Раньше самой хоронить ей никого не приходилось. Она только раз присутствовала на подобном ритуале, когда сожгли Емелю, и пару раз издали наблюдала, как горели погребальные костры у Черной Ленты. Особенно ей запомнился костер с Лесем, она так и не решилась подойти поближе, но так переживала за Ивана, что спряталась за деревьями вблизи холмов. Вспомнив об Иване, Мара придумала, как похоронить Купаву, именно она им двоим рассказала когда-то способ. Для начала ее нужно было как-то поднять; хотя она была низенького роста, но малость полноватая. Мара попыталась и чуть не надорвала спину. Тогда она отправилась в лес, набрала побольше добротных веток, и так несколько раз. Уже начало смеркаться, когда она соорудила подобие носилок.

Купаву она привела в порядок: омыла, переодела в самое нарядное, достав ее вещи из скромного сундука, заплела ей косу и вплела в волосы свое старое очелье. Водрузив Купаву на деревянные носилки, она, несмотря на темень, потащила ношу в лес и несла ее до самого яблоневого сада.

Земля уже не была такой мерзлой, и Мара, взяв крепкую палку, принялась ковырять землю в потемках. Преодолев самый верхний слой земли, которая трудно поддавалась, она откинула свое орудие и дальше рыла яму руками. Руки она свои не жалела, а только проклинала. Лишь к утру она закопала Купаву под яблоней, только замешкалась, когда поняла, что знакомого лица больше не увидит. Долго всматривалась в Купавины морщинки, крючковатый нос и запоминала каждую родную черточку. После, разыскав в лесу камни, она переносила их на холмик и, не имея ни малейшего понятия, правильно ли она провела обряд, укладывала их сверху.

Из избы Мара не выходила несколько дней, разве только наведывалась в яблоневый сад. Она насилу заставила себя прибраться, подумав, что Купава такого разгрома у себя бы не потерпела. От битых вещей пришлось навсегда избавиться. Приведя в порядок маленькую избушку, нанеся дров, воды, Мара осознала, что Красногорье ей предстоит покинуть одной.

Все эти дни она не справлялась об Иване. Казимир больше не показывался, что Мару вполне устраивало, она боялась представить, какой будет эта встреча. Оставалась Забава.

Выйти наружу оказалось непросто, Мара не понимала, брать ей корзину или идти без нее. Нужно ли теперь оказывать кому-либо помощь? Поэтому, чтобы получить ответы, она стала спрашивать себя: а как бы сказала бабуля? Нехотя взяв корзинку и покидав в нее все необходимое, она вышла из избы.

Проходя по городу, Мара заметила, что на нее косо посматривают: кто-то с любопытством, но кто-то, что хуже, с неприкрытой злобой. «Им-то чего меня ненавидеть?» – подумалось ей.

Забава открыла дверь поварни и замерла от неожиданности. Она выглянула наружу, осмотрелась и, схватив за руку Мару, затащила внутрь.

– А ну, – обратилась она к своим помощникам, – топайте отсюда, живо.

Поймав на себе недоуменные взгляды, она прикрикнула:

– Отдохните маленько, для княжича много рук тут не нужно. Кому сказано, кыш!

Она дождалась, пока в помещении остались только они вдвоем. Мара смотрела в пол, она уже не понимала, как нужно вести себя с людьми. Забава забрала у нее корзину и взяла за плечи, поохала всласть и притянула к себе:

– Ох, деточка.

Через какое-то время Забава отстранилась и принялась суетливо носиться по поварне.

– Садись, а я съестного тебе соберу.

Она принесла ей жаркое в миске и с силой усадила.

– Ешь, вчерашнее осталось. Пока не останется ни крошки – отсюда ни ногой, – сказала Забава.

Мара равнодушно отщипнула кусок и отправила в рот, даже не представляя, что ест.

– Как… – начала она.

– Он жив.

Она с облегчением вздохнула. Только сейчас она осознала, что голодна и быстро опустошила миску. За время, проведенное в одиночестве, Мара обнаружила, как сложно теперь подбирать слова, даже с Забавой, словно Некрас недавно ее из леса принес. Но та пришла ей на помощь и первой начала разговор.

– Мне жаль, – она погладила ее по спине. – Купава была чудесной, всех лечила, а сама ничего взамен не просила. Брала только то, что дают.

Мара громко шмыгнула носом. Она ничего не могла с собой поделать – думала, что уже выплакала все слезы, но они все равно выступали.

– То, что с ней произошло… несправедливо.

– Она не была… – Мара судорожно сглотнула.

– Я знаю, – Забава все так же спокойно ее поглаживала, – знаю. Также знаю, что отваром спину мою излечить вряд ли удалось бы.

Когда смысл сказанного дошел до Мары, то она с испуганными глазами вскочила с лавки и попятилась к двери.

– Мара, детка, я тебя не выдам, – Забава встала следом. – Я достаточно пожила, многое повидала, особенно здесь, – она обвела рукой поварню. – Послушай, что скажу. Нынче время тяжелое, и вот в этот-то самый момент проявляется все нутро человека. Есть люди хорошие, они есть, поверь. А что касается озлобленности остальных, слышала я, что в народе толкуют. Да и кто мы, чтобы их осуждать? Мы часто забываем все хорошее, что нам сделали, даже если его и было больше. А уж если мы еще и обязаны кому-то… Но хуже всего, когда приходится иметь дело с теми, кто не своей головой живет и слушает все эти россказни и верит им.

У Забавы она пробыла достаточно долго. За все время, проведенное здесь, их покой нарушили лишь единожды, когда мальчишка просунул голову в дверь и чуть не получил за это по макушке. Мара каялась в содеянном и словно занозу вытащила, но не до конца. Она и не рассчитывала, что боль пройдет бесследно. Забава осторожно советовала вернуться к знахарству и не киснуть.

– Да, многие откажутся, перейдут к другим знахарям. Так это ж жизнь.

– Не уверена, что вообще хочу этим заниматься, – она кивнула на корзинку. – После того…

– Хм, тогда как они поймут, что ты хорошая? Да и жить-то на что-то надо. Я, конечно, подсоблю…

– Нет, ни за что! – Мара попыталась смягчить свою резкость. – Не нужно, я сама справлюсь.

Она ничего не придумала лучше, как последовать ее совету, и отправилась к избам тех, кому еще с Купавой обещались помочь. Стоя перед первой дверью, она испытывала необычайный страх, отчего не унималась дрожь в коленях. Едва молодая хозяйка рассмотрела ее, как тут же с силой захлопнула дверь перед ее носом. Таких еще оказалось немало, некоторые хозяева хлопаньем дверьми не обходились и выкрикивали ругательства или сыпали проклятиями, но Забава оказалась права – нашлись и те, кто с благодарностью принимал знахарскую помощь. Только они старались делать это тихо и с оглядкой, чтобы никто не заметил их гостью.

Опустошив корзину почти наполовину, Мара теперь стояла в нерешительности возле торговой площади. Многих съестных запасов она лишилась, когда в порыве ярости разносила все в избе. Большая часть муки и крупы тогда валялись на полу вперемешку с битой глиняной посудой, а вместе с ними сушеные веники, что она распотрошила.

– Эй ты!

Мара не поняла, что обращались к ней, пока в нее не полетел камень, который больно стукнул по ноге. Она вскрикнула и осмотрелась. С другой стороны дороги стояла подросшая ребятня, которая впивалась в нее злобными взглядами. Неподалеку от них еще расположилась кучка горожан, в основном то были женщины и с ними дряхлый старик. Понять, о ком велись пересуды, не составило труда – они то и дело посматривали на Мару.

– Ты как-то у нас была со старой каргой! – крикнул тот же мальчишка. – Я помню тебя.

Мара почувствовала, как земля уходит из-под ног. Вдруг захотелось взять этого мальчишку и хорошенько ему всыпать. Тот заметил, что привлек ее внимание, и принялся еще больше подначивать. Он поглядывал на окружающих, которые молчали, и продолжал:

– Каково с ведьмой-то жилось? Много разузнала? А она летать могла? Небось, она-то и болото наше заколдовала. Старая, а теперь и мертвая…

Мара часто задышала.

– Не смей своим грязным ртом… – она еле сдерживалась, чтобы не броситься на него.

– А то что?

Мальчишка осмелел, откуда-то раздобыл хворостину и направился к ней. Мара огляделась в поисках хоть какой-нибудь поддержки, но все молчали. Она потихоньку пошла вниз, к выходу из города, абсолютно позабыв о торговой площади и о том, зачем туда направлялась. Она старалась идти и не оглядываться, как за спиной послышались быстрые шаги.

– Ах ты!.. – воскликнул до боли знакомый девичий голос.

Мара резко обернулась, когда услышала звук рассекающей воздух хворостины, но опоздала. Олена приняла удар по руке и вскрикнула. Она закатала рукав, на коже осталась яркая красная полоса. Мара почувствовала такую ярость, что бросила корзину и толкнула парнишку на землю. Она выхватила ветку из его рук и замахнулась. Она посмотрела на зевак, которые выжидали продолжения. Не дав им такую возможность, она переломила ветку пополам и кинула на землю.

– Уже не такой смелый, а? – она подступила к нему, а тот с испугом отполз назад. – Может, тебя в козла обратить? Невелика будет разница! – крикнула она.

Толпа зевак потихоньку разбредалась, с опаской поглядывая на Мару. Мальчишка вскочил и убежал без оглядки, решив не проверять на себе ее угрозу. Мара подняла корзину и быстро побежала вниз.

– Постой, Мара.

– Тебе надо держаться от меня подальше, – сухо сказала она.

Вскоре она сбавила шаг, и Олена догнала ее.

– Не тебе решать, с кем мне дружбу водить.

И так всю дорогу, как Мара ни пыталась отвязаться от Олены, та не сдавалась и шла за ней до самой избы. Подруга без стеснения зашла внутрь и по-хозяйски расселась на лавке.

– Рассказывай, – Олена поморщилась, когда дотронулась до пострадавшей руки.

Мара поставила корзину на стол, скинула шерстяной платок Купавы с плеч на лавку и присела. Долгое время она мечтала помириться с Оленой, а сейчас не знала, как себя повести.

– Я хочу знать, за что получила палкой. И ты… если думаешь отвертеться… так вот – я не уйду, превращай хоть в козу. Все равно останусь. – Губы Олены задрожали. – Я тоже… Мой брат в Речной Заводи… И я не верю, что Купава… Матушка знала ее. Все это россказни… И я так скучала.

Ее слова звучали путано и шли вперемешку с всхлипами. Мара, желая хоть как-то ее успокоить, сходила за ковшом с водой, но Олена его поставила на стол и упрямо гнула свое:

– Расскажи.

Мара покачала головой.

– Ну как знаешь, – вспыхнула Олена и вылетела из избы.

Так хотелось броситься вслед за ней, но Мара остановила себя. Она продолжала смотреть на место, где только что сидела подруга, как дверь снова отворилась. Олена грубо схватила ее за руку, словно желала вытряхнуть из нее хоть слово. Как ни пыталась оттолкнуть ее обессилевшая Мара, ничего не получалось. После Леся и Купавы она больше ни к кому не хотела прикасаться. Она ненавидела себя за неумение сдерживать свою силу, чувствовала себя клятвопреступницей перед Иваном и с содроганием представляла, как все ему будет рассказывать и как велико будет его разочарование в ней.

Олена внезапно отскочила, будто обожглась, и задрала рукав рубахи. Она с удивлением пробежалась рукой по локтю. Недавно украшавшая его красная полоса от хворостины исчезла.

– Ты, ты… – в ее голосе не слышался испуг, только удивление.

– Дорогу до города знаешь, не заблудишься, – устало сказала Мара и принялась опустошать корзину на столе.

Перекинув темную косу за спину, Олена плюхнулась на лавку.

– Рассказывай, – с вызовом сказала она.

Разобрав корзину, Мара стала ходить из угла в угол, придумывая себе занятия, а Олена молча провожала ее взглядом и всем своим видом давала понять, что без ответов уходить не собирается. Игнорировать ее становилось все сложнее, когда та принялась ходить по пятам и дышать в затылок, после чего Мара окончательно сдалась. В этот раз рассказывать пришлось с момента, когда к ней пришла сила, к тому же Олена просила больше подробностей о времени, что они провели порознь. Чем больше она рассказывала, тем больше подруга сыпала вопросами. Под конец у обеих сложилось мнение, что они только вчера поругались, а всех этих лет словно и не было. Разница состояла только в том, что Олена больше не подтрунивала над богатым воображением подруги.

Вскоре Мара почувствовала голод, после посещения Забавы прошло уже прилично времени, да и ей стало неудобно за недостаточное гостеприимство. В городе она так и не пополнила запасы продуктов, поэтому пришлось использовать последнюю муку, которую удалось соскрести с пола после погрома. Она снова устыдилась, что разнесла «добро» Купавы. Чтобы выпечка не оказалась пресной, Мара решила ее полить остатками меда. Пока она замешивала тесто, Олена рассказывала о своей жизни. О том, как она переживала за брата, который сражался в Речной Заводи и чудом спасся от ведьминой ловушки, о молодом дружиннике, который ее заприметил. Имя она его не назвала, но упоминание о нем заставило ее по-девичьи захихикать. А потом снова о ведьминых ловушках.

– Говорят, они лед на реке заставляли трескаться, поэтому-то нашим зимой и тяжко было. Реки там повсюду. Вообрази, переходишь лед, а он возьми и тресни от их заговоров…

Каждое Оленино слово рисовало в воображении Мары страшные картины, а по ее коже побежали мурашки. Зато подруга спохватилась, когда от усердного разминания теста затрясся стол.

– Я же знаю, что ты не такая, – нашлась та.

– А я нет.

Уже во второй раз за день Маре пришлось слушать слова поддержки, за что она была благодарна Олене и Забаве. Сформировав вместо пирожков кругляши теста, она оставила их на расстойку и сходила за медом.

– Ты же можешь наколдовать еды?

Олена следила за тем, что делала Мара, и поняла ее замешательство, завидев скудные остатки в бочонке.

– Нет, вырастить только. Но я не хочу, не хочу больше пользоваться… этим, – она посмотрела на свои ладони и безвольно их опустила.

– Ну не с голоду же помирать? Хочу пирожков с малиной.

Олена потянула ее за руку к выходу, но Мара резко вывернулась.

– Нет, Олена, – сказала она строго. – Я не буду больше колдовать. Нарочно – уж точно.

– Но, Мара…

– Я сказала – нет.

Поняв, что спорить сейчас бессмысленно, Олена вернулась на лавку. Пока Мара подкладывала в печь дрова, она еще раз попыталась ее переубедить.

– Ты же с голоду тут помрешь. А давай я тебе помогу. А то как вспомню тебя тогдашнюю… Бр-р-р. Иль ты намерена вновь знахарством промышлять, после того, что сегодня приключилось?

– Попробую, – неуверенно сказала Мара, думая о Купаве. – Еще несколько разков.

Пока пеклись булочки, Мара заметила, что Олену что-то беспокоит. Она несколько раз порывалась что-то сказать – открывала рот, а потом закрывала и все время елозила на лавке.

– Олена, говори, – забеспокоилась она, в скромности подругу точно не заподозришь.

– Казимир, княжич, он, ну… он ни при чем. Он никого не посылал к Купаве.

– А кто же?

– Тот, кого ты излечила, и были еще двое. Я слышала, как об этом говорили, да сейчас об этом столько говорят. Кто тебя защищает, кто Купаву, а есть и те, что…

– …боятся, – закончила она за подругу.

– Мара, – сказала Олена серьезно. – Тебе надо бежать отсюда, и как можно дальше. Если все дойдет до князя… Многих ли ты знаешь, кто руками раны исцеляет? Такая в нашем княжестве была одна – Марфа. И много ли потребуется времени всем все понять?

– Я уж думала об этом, – призналась Мара. – Только куда идти – ума не приложу. В Речную Заводь или в Волчий Хребет? Какой у меня богатый выбор. Доброслав будет рад заполучить еще одну ведьму. А я всего лишь хочу…

– Встретиться с Иваном, – Олена вздохнула и печально улыбнулась. – Хм, а помнишь, как я его тебе все показать хотела? Вот ведь было времечко.

Долго они перебирали всевозможные решения, как правильно Маре поступить. За окном уже стало смеркаться, а от печеного осталось немного, как Олена с силой ударила по столу.

– Давай так. Ты больше не будешь ходить в город, а я сама к тебе заглядывать буду. Пусть все уляжется, раз ты так хочешь увидаться со своим княжичем, что аж жизнью готова поплатиться.

– Нет, сначала я попытаюсь продолжить свое ремесло.

– Вот ведь упрямая, – сникла Олена.

Упрямой была и сама Олена. Она еще некоторое время уговаривала ее отступить, обещала сама приносить еду, как и вести об Иване, но Мара стояла на своем. Лишь под конец они сошлись, что, если ничего не выйдет с лечением людей, тогда уж и поступят по-Олениному.

Доброслав прислонился к решетке и наблюдал, как двое, сплошь покрытые железной броней, тянули цепи в стороны, чтобы сдержать ведьму. Ярослава сопротивлялась, но на подхвате стояло еще двое, которые иногда вмешивались и теснили ее к стене. Когда цепь была прочно закреплена к металлическим штырям возле стены, Доброслав вошел внутрь, в то время как его люди отошли подальше.

– Отдаю должное нашим кузнецам, – он с нескрываемым восторгом рассмотрел оброненную рукавицу своего дружинника, – как и ведьмам, что подсказали использовать железо. Хм, любопытно было бы узнать, почему оно на тебя так воздействует. Может, поделишься? – обратился он к Ярославе. – Знаю, знаю: «Ничего я тебе не скажу». Ну да ладно, не за этим я сюда поднялся.

Ярослава устало прислонилась к стене и сделала вид, что его не слушает.

– По-хорошему у нас тобой не получилось.

– У нас с тобой разное понимание о хорошем, – не выдержала она. – Пытки, по-твоему, это хорошо? Или это? – она потрясла цепью.

– Что же поделать? Времена такие.

Ярослава на это презрительно хмыкнула. Она проследила за движением его руки, тот из-за пояса достал кинжал со светлой рукоятью, напоминавшей стекло.

– Знакомая вещица? – он поводил им чуть ли не перед самым ее носом.

– Ну и? Добыл ты его, а дальше что?

В ее голосе слышалось равнодушие, но Доброслава не так-то легко было перехитрить. Он наигранно вздохнул, почти разочарованно.

– Ты не очень-то помогала с его поиском. Пришлось взаправду перебрать камень за камнем. Ох, мы все камешки-то перебрали, где тебя изловили, а ты ж его в дупле дерева, оказывается, припрятала. А скажи-ка мне, за какой надобностью? Ведь не просто так? И тут мне подумалось: может, ты боишься чего?

Он осторожно протянул к ней руку и молниеносным движением полоснул изгиб локтя Ярославы – и сразу же удалился от нее на безопасное расстояние. Из ранки тонкой струйкой потекла кровь – темнее, чем у обычного человека.

– Хм, не затягивается, – в его голосе слышалось неприкрытое удовлетворение.

Он медленно подошел поближе в Ярославе, явно оценивая, насколько цепи туго затянуты, затем направил острие кинжала ей в грудь.

– Только Ратибору окажешь услугу, – хмыкнула она и села на пол.

Какое-то время он смотрел на нее изучающе, потом сказал:

– Как же ты прекрасна.

– У тебя легкое помутнение? Ничего в этом прекрасного нет.

– Значит, смерти не боишься? – раздосадованно сказал Доброслав и спрятал кинжал на прежнее место. – И твой ответ остается прежним?

– На волю меня не отпускаешь… Что тебе нужно от меня?

– Все то же самое: чтобы служила. Чтобы ни одна мышь в мое княжество не проскочила, и чтобы недруги боялись.

Ярослава не ответила ему, только лениво наблюдала за пылинками, что летали на свету, попадающем сквозь решетку.

– Моя доброта не безгранична, Ярослава. Сейчас у Ратибора сторожил выставлено столько, чтобы никто к нему не сунулся, пока решает свои, как бы это сказать… «недомолвки» с Бориславом. Но ждать осталось недолго, и я выясню, кто такая Мара, тогда посмотрим, останется ли твой ответ прежним.

Он выжидающе смотрел, но Ярослава не удосужилась ответить, только водила пальцем по пыльному полу. Разочарованный Доброслав был вынужден уйти ни с чем и обронил стражу, поджидающему его возле выхода:

– Пошли за Володаром.

⠀

Иван в который раз проверил лук, меч, ножи и, убедившись, что с ними все в порядке, убрал их. Ему вспомнилась Мара, та каждый раз, когда не находила себе места, хваталась за любое подвернувшееся занятие, только это ему не особо помогло. Наутро им предстояло напасть на город. Он постоянно осматривался в поисках лазутчика, которого направил с поручением. Проверив исправность оружия, он добрался до Пламени – исследовал подковы, почистил его и взялся за гребень.

– Решил в последний бой вступить во всей красе?

Иван вздрогнул, Яробор умел подкрасться незаметно.

– А будет ли он последним? Вчера Борислав ясно дал понять, что к миру не готовится.

Вечером Ратибор послал к воротам Мирного гонца, предлагая сдаться, а в качестве ответа они получили мертвого дружинника, сброшенного через стену в реку.

– Тебе не нравится замысел князя, – Яробор расселся под деревом.

– А разве это можно назвать замыслом? – усмехнулся Иван с горечью. – Город окружен водой, к нему просто так не подобраться. А то, что хочет отец, – сжечь город вместе со всеми жителями – это же безумие. К тому же они знали, что мы на подступе, значит, подготовились. Отцу нужен лишь Борислав, а он…

– Ратибору нужен не только Борислав, но и ведьмы. А твой отец не хочет повторения истории, чтобы тот, едва зализав раны, устроил вот это.

– Все хотел спросить: как в прошлый раз отец победил?

Молчание Яробора затянулось настолько, что Иван понял – ответ ему не получить.

– Кстати, как твоя рана? – сменил тот тему.

– Заживает, – Иван машинально потянулся к правому боку.

Несколько дней назад он в схватке получил ранение мечом, когда сражался одновременно с тремя противниками. Прознав, что Иван участвует в походе, люди Борислава получили наказ взять его живым. Сам он полагал, что именно Дамир поделился этими сведениями с местным князем, больше было некому. А рассказал им об этом пленник, как и о том, что данный наказ на Ратибора не распространяется. Борислав приказал при первой же удобной возможности того убить, причем желательно как-нибудь мучительно.

Отец, к удивлению Ивана, не отлынивал от боев и сражался весьма рьяно, да и его фигура выглядела устрашающе в бою.

– У кого это рана? У княжича? – Данко примостился на земле недалеко от Ивана. – Должен же он был наконец-то стать мужчиной. Хотя это так – царапина, а вот у меня-я-я…

Он задрал рубаху с кольчугой и обнажил почти заживший рубец вдоль спины. Иван на это замечание только хмыкнул: Данко каждый раз, когда получал даже незначительную ссадину, непременно начинал хвастать ею перед другими. За время, проведенное в Речной Заводи, именно способность шутить их спасала, потому что если бы не это, то впору было бы плакать.

Пока Яробор отвлекся на созерцание берега, где выхаживал Ратибор с воеводой, Данко, улучив момент, вопросительно поднял брови. Иван сразу понял его немой вопрос – ему тоже было интересно, вернулся ли лазутчик. Он переживал, что принял решение ослушаться отца и не присоединяться к завтрашнему штурму города, поскольку у него были свои соображения, чем ему нужно заняться и как обойтись малой кровью. Он еле заметно покачал головой, после чего Данко сник и тяжело вздохнул – он тоже начинал беспокоиться. Перспектива нарушить прямое указание князя ему далась тяжелей: родней он тому не приходился, также он шел против отца, который верно служил своему государю; с другой стороны, он всецело был на стороне друга, и именно его вера в правоту Ивана взяла верх. Но он был такой не один – к ним примкнули еще несколько человек. К удивлению Ивана, среди них были не только молодые, но и бывалые, в основном все они сражались под его началом. С теми, кем предводительствовал Ермолай, он осторожничал и отказался посвящать их в курс дела, опасаясь, что все дойдет до отца. Хотя иногда ему казалось, что тот давно обо всем знает. Он замечал знакомый прищур на себе, частые перешептывания со своим воеводой. Но почему-то князь молчал и тем самым еще больше заставлял Ивана волноваться.

Собрав как-то единомышленников, он рассуждал так:

– Вокруг Мирного не рвы, а река, ее никак не осушить. Но и из города нельзя выйти незамеченными. Сколько они смогут держать оборону? Откуда будут брать еду? – Иван подумал, если бы у тех была Мара, то они могли бы обороняться целую вечность. – На месте Борислава я бы оставил город, хотя бы для того, чтобы спасти людей.

– Эх, если бы мы поспели зимой, то взяли бы Мирный вот так, – один из дружинников ударил себе по колену.

– А ты ничего не запамятовал? – Данко жестко его осадил, после чего тот виновато опустил глаза.

Зимой они немало потеряли людей, когда переправлялись через замерзшую реку. Добравшись до середины, они услышали треск льда, как будто его подговорили. Если бы они не рассредоточились, то, без сомнений, все канули бы под толщей льда. После того случая они выискивали только узкие водоемы.

– Есть кое-какая догадка, но надобно все поначалу проверить, – Иван продолжал свои размышления.

Когда грива Пламени с легкостью заструилась между пальцев Ивана, он отошел, чтобы оценить свои старания. Вдруг послышался всхрап Яробора под деревом, заставив Ивана издать смешок. Он удивлялся своему наставнику – тот мог уснуть даже на коне. Данко тем временем бесцельно стругал ножом первые попавшиеся под руку палки. Иван снова обвел взглядом лес и разочарованно отвернулся к берегу, по которому в их сторону шел Ермолай.

– Государь желает видеть вас, – обратился он к нему.

Иван кинул гребень в сторону Данко и с нехорошим предчувствием отправился к отцу. Тот не желал стоять на месте и жестом предложил прогуляться.

– Завтра, едва начнет светать, выступаем, – начал Ратибор, как только он поравнялся с ним.

Пронзительно голубые глаза просвечивали насквозь, и это заставило вновь заподозрить отца в осведомленности.

– Иван…

Он растерялся, отец не называл его по имени уже давно.

– Раскола не должно быть на поле брани, он сеет смуту среди дружины. Хочу отдать тебе должное – разгадать, как преодолеть ловушки этих отродий… Но продвигались вы очень медленно, увязли здесь. И про увязли… Уверен, что над нашим болотом когда-то поколдовало их племя. Недавно они опять пытались к нам пробраться…

– Хм, – вспылил Иван. – Получить похвалу от тебя – это что-то. Сначала задобрил и тут же оплевал. Что же ты сразу не пришел с подмогой, коли мы увязли? Где была твоя бравада?

Ему стало все равно, что он посмел перебить отца, еще и обратившись к нему в неподобающем тоне. Перед ним находился единственный человек, который мог вывести его из равновесия и от которого у него внутри кипела злоба. Иван даже заподозрил – а не передается ли она по наследству. За время, проведенное поодаль, он успел о многом подумать: как когда-то всеми способами желал привлечь внимание отца, безуспешно пытался вызвать в нем гордость, улыбку, которую тот дарил лишь Казимиру, и как вместо этого с большим успехом получалось вызвать гнев.

– Да как ты смеешь? – спокойный бас зазвучал угрожающе. – Я твой…

– Князь? – Иван остановился. – Или кто? Что произошло с моим дедом здесь, ты не удосужился рассказать. Как матушка согласилась на брак с тобою, будучи сестрой Борислава. Все тайнами покрыто. – Он перевел дух и снова ринулся в атаку: – И как я еще должен понимать, что ты прибыл нам на подмогу ровно в тот самый момент, когда мы справились с ловушками? – Он подошел к нему ближе: – Ты боишься их, ты боишься ведьм и…

– Ни слова больше, – прорычал Ратибор.

Иван заметил, как дружинники с беспокойством на них косились, даже Данко смотрел с тревогой.

– Твое решение брать город – пустое. Борислав не будет ждать своей участи – он знает, что проиграл. Ты заблуждаешься, думая, что в город лишь один путь. Если только намеренно ты не хочешь спалить город? Да и ведьмы тут ни при чем, всего лишь выполняют…

– Я сказал, довольно. Оспаривать мои решения не смей. Даже если я не прав – я прав! Запомни это, поскольку в княжестве один лишь трон! Я пекусь о нашем государстве! И чтоб вам с Казимиром потом жилось гораздо легче. А что касается ведьм, тебе ли ныне не знать, что они из себя представляют. Ты тут обвинениями сыплешь, а мне давеча доложили, как они снова в Красногорье объявились. Ты – неопытный щенок. Твоя жалость – твоя погибель. Тебе бы поучиться на моих ошибках. Я сохранил жизнь Бориславу, и как он мне ответил, а? Отравил твою мать и тебя тоже… А теперь вот это. Хотя она была его…

– Ведьмы? В Красногорье?

Иван почувствовал, как холодок пробежался по его телу. Из всего сказанного отцом он ничего уже не слышал.

– Именно! Ведьма! Только из дому ногой, а они назад все полезли.

– Что с ней сталось?

– Убита, что еще?

Иван отступил, в ушах так сильно звенело. Краем глаза он видел, как Данко пытался подать ему какой-то знак и указывал пальцем на деревья, отец в это время продолжал что-то говорить, а Иван словно оглох и ничего не слышал.

– …вот то-то же, – Ратибор молчание Ивана принял за победу. – Еще раз попробуешь мне дерзить и оспаривать мое княжеское слово – не посмотрю, что сыном мне приходишься. Поэтому, как намечено, с утра выступаем.

Иван не знал, что делать, куда идти и кого расспросить. Перед глазами стояла Мара. Он не помнил, как вернулся к Пламени. «Убита, что еще?» – одна и та же фраза накладывалась поверх предыдущей, и вот вместо одного отцовского голоса в голове их раздавалось уже несколько.

– Иван, ты меня слышишь? – Данко стукнул его по плечу, чтобы привлечь внимание. – А то с меня еще должок.

Он шутливо указал на ладонь.

– Очнись же, там Есенька вернулся, – он перешел на шепот.

– Есеня? – бессмысленно повторил Иван.

– Вести хорошие, все как ты и думал. – Данко зашептал еще тише, косясь на спящего отца. – Не зря в прошлый раз Есенька заподозрил неладное с тем гротом. И вот проверил. Да что стряслось-то?

– Ты не знаешь, что произошло в Красногорье? Там кого-то… – Он замер, как истукан, боясь получить ответ.

Он обращался непосредственно к Яробору, тот как раз проснулся и засобирался уходить. Вопрос заставил его остановиться, бывший наставник почесал затылок.

– Да мало ли чего. Ведьму убили, кажется, какую-то старуху.

– Старуху? Какую?

– Вроде бы знахарством промышляла.

– Куп… – он осекся.

Он подумал, что рано еще Купаву хоронить, – мало ли знахарок в Красногорье. А если вдруг она? То как там Мара? Ведь у нее никого нет. А если все ж она? Это значит, что Купаву ложно обвинили или та выгораживала…

В чувство его привел голос Есени. Худощавый парнишка со светлыми волосами чуть ли не подпрыгивал на месте, желая доложить о своей вылазке. В этот самый момент Иван осознал, что сейчас как никогда необходимо сосредоточиться и довести задуманное до конца. Только так он сможет быстрее вернуться домой и во всем разобраться. Подождав, когда уйдет Яробор, он обратился к парнишке:

– Говори.

– Тот самый грот, который я в прошлый раз заприметил. Так вот, он не просто так охраняется со всех сторон. Думается, что он ведет в город. Близко не удалось подобраться, но вот что я видел – люди, мно-о-ого людей, видимо, жители города. Они уплывают вниз по Бурной реке, так вроде они кличут свою речку, – Есеня весь светился и говорил скороговоркой. – Да не важно, как она зовется. Вы были правы, они все…

– Борислав?

– Его не видел.

– Должно быть, путь идет под землей, и без помощи ведьм там точно не обошлось, – Данко восхищенно присвистнул. – Умно. Вокруг города река, а так никто не догадается.

Иван согласился с ним. Окруженный Мирный у них был как на ладони, а подобраться ближе никак не получалось – отовсюду сразу же летели стрелы. Высушить реку, подобно рву, казалось бессмысленной затеей, и опять же – стрелки со стены никогда не спали, а единственный мост горожане по приказу Борислава сами разрушили. Город был одновременно защитой и ловушкой. Отец не желал больше церемониться, и с утра город ждал град огненных стрел.

– Времени у Борислава немного, уже день подходит к концу. – Иван обратился к Данко: – Ты все еще можешь передумать.

– Нет, брат. Чтобы слава тебе досталась одному?

– Тогда зови остальных, и выдвигаемся, как только начнет смеркаться. Если кто-то спросит, то мы…

– Да, помню – к своим местам.

По плану Ратибора Иван должен подойти к городу с другой стороны, чтобы не дать никому сбежать, а сам тем временем с большей частью войска атаковать со стороны разрушенного моста.

Чтобы не вызывать подозрений, Иван поехал изначально через лес и обогнул город. Всем, кто встречался им по пути, они давали одно и то же объяснение, что заблаговременно едут на свои позиции. А как только добрались до места, то оповестили поджидающих дружинников, что едут разведать обстановку. Едва сзади смолкли голоса, они устремились в самую чащу во весь опор. Слева слышалось, как бурлила река – спокойная ее часть осталась позади, а та, что уходила на запад, была сплошь усеяна порогами.

Иван пересчитал людей, которые вызвались идти с ним, – восемь человек. Брать всех он не стал, опасаясь вызвать подозрения. Есеню он даже не посчитал, тот ходил еще в отроках, но был настолько прозорлив и умел оставаться таким незаметным при вылазках, что, как только он вызвался в поход, Ермолай его безоговорочно принял. В данный момент Иван тревожился об одном – как бы не нарваться на засаду, тогда их либо перебьют, либо возьмут в плен, чему отец вряд ли обрадуется. Хотя Иван подозревал, что тот, скорее всего, в первую очередь не обрадуется его непослушанию.

– Ловушек точно нет? – спросил он Есеню.

– Нет, государь. Каждый камень проверял и тропы.

– Жаль, что Борислав отказался пойти на мир, – подал голос один из сопровождающих.

– Он виновен, и участь его предрешена, – угрюмо отозвался Иван. – И запомните: мы не собираемся сражаться без нужды. Нам нужен только князь.

Сумерки сгущались, как и растительность, что росла неподалеку от водоема. Есеня ехал впереди всех и показывал дорогу. Данко уже посетовал, что они могут не поспеть, если Борислав сегодня решит сбежать, и предложил углубиться в лес подальше от берега, но юный лазутчик отмел его предложение.

– А вот там-то как раз и есть ведьмины ловушки, – сказал он, довольный своей осведомленностью. – Только провозимся с ними, и время будет потеряно.

Сквозь кроны деревьев уже показались первые звезды. Иван поднял голову и задумался: а Мара сейчас видит это же звездное небо или спит? Он хотел искренне надеяться, что с ней все в порядке и что Купава жива, только чутье подсказывало обратное.

– Кто она? – шепотом спросил Данко, подъехав ближе.

– Кто? – не понял Иван.

– Да брось. Ежели дураком меня считаешь, то это, знаешь ли, обидно. Я к тебе не лез все эти годы… а тут забеспокоился. Отчего это ты у отца моего все выведывал? Уж не знаю, о чем ты с князем речи вел, но видел бы ты себя.

– Вот так вот и не лез? – пытался увильнуть Иван.

– Ну ладно. Может, пару раз и приставал с расспросами. Так кто она?

Иван понял, что сплоховал, выдав себя своим поведением, хотя Маре настоятельно наказывал не высовываться. Он избрал путь молчания в надежде, что Данко сам будет озвучивать догадки, а он выберет для себя подходящую. Тот по дороге много чего предполагал, и Иван вздохнул с облегчением, когда Данко решил, что он влюбился в старуху.

– Хм.

– Чего еще? – спросил Иван, отодвигая от себя ветку дерева.

Только он обрадовался, что Данко удовлетворил свое любопытство версией со старухой, как тот его словно оглушил:

– Та девчонка, что в лесу была. С ней я тебя в городе как-то видел. Должно быть, она…

– Данко…

– Я думал, что я отчаянный, но ты… И к Черной Ленте ты стал реже ездить, больше в лесу бывал, а про нас так вообще напрочь позабыл, – в его голосе прозвучала притворная обида. – Вот это да! Знахарка, ты о ней все пекся… Ох, должно быть, та знахарка, о которой говорил Казимир, и та девчонка, что в лесу, – все одна и та же, так ведь? И то, что сказал отец… Брат, в самом деле – ведьма?

Иван застыл.

– Тише ты, – он посмотрел, не подслушивают ли остальные.

– Иначе зачем тебе было прятаться, если бы она, скажем, из простого народа была? Тебя ж никто бы не осудил, пока твоя зазноба еще с игрушками играется. Уж я бы – точно, – Данко усмехнулся.

Иван было потянулся к поясу, как устыдился своего порыва. Данко не смотрел на него с недоверием и презрением, как Лесь, который сыпал обвинениями. Этот только посмеивался и качал головой, как если бы пожурил наозорничавшего мальчишку.

– Так вы с ней?..

– Нет, – отмахнулся Иван. – Она… друг.

– Хм, друг? А что-то не похоже. Видел бы ты нынче себя, аж в лице побелел. Да и в тот раз, на площади.

– Послушай, Данко, – с мольбой сказал Иван. – Не рассказывай отцу или кому бы то…

– Не боись, – перебил Данко. – Я все же друг. – И добавил несвойственным ему серьезным голосом: – Зная тебя, сомневаюсь, что ты бы защищал какую-нибудь из этих… тутошних.

Всю дорогу Данко допытывался о Маре. Иван, как мог, увиливал от неудобных вопросов, опустил часть, касающуюся ее способности исцелять, дабы друг не догадался о связи с Марфой и Ярославой. Решение он счел верным – время проверять на преданность Данко было весьма неподходящим.

– Иван, а Лесь?

Иван красноречиво промолчал.

– Он так ополчился на ведьм после смерти отца, – вздохнул Данко. – Богдан был хорошим, помню его…

Внезапно Данко закричал, схватился за голову и свалился с коня, когда испуганное животное стало метаться. Иван принялся озираться по сторонам: с остальными было то же самое. За разговором он потерял бдительность, к тому же положился на провожатого. Он спешился с Пламени и стал рыскать по округе в поиске камня. Шепот, который он не слышал уже долгое время, усиливался. Иван, как ни старался, не видел ни камня, ни тропинки, только в одном месте воздух ему показался каким-то холодным и густым. Он протянул руку и ощутил знакомый озноб, такой же был в темнице у Ярославы. Пройдя сквозь невидимую преграду, Иван перестал слышать шепот. Тогда он вернулся назад и одного за другим принялся с большим трудом выталкивать из ловушки. Он хватал их за шиворот и в буквальном смысле волочил по земле. Те никак не желали отпускать головы, катались по земле и страшно кричали. Иван молился про себя, чтобы на крики не явился враг. Он не мог представить, что заставляла их видеть и чувствовать невидимая сила, но выглядело все как страшная пытка. Когда настал черед вытаскивать Данко, то Иван получил от него удар ногой по заживающей ране. Тот больше всех сопротивлялся, к тому же был сильнее всех остальных. Пощечины не помогали, тогда Иван стиснул зубы, с трудом обхватил его со спины и чуть ли не швырнул вперед, как обычно метают копья. Схватившись за бок, он обернулся и увидел его.