Со временем боль стихала, но груз вины не давал забыть. У Купавы от подобной боли снадобья на полках не находилось, разве только для улучшения сна.

Зиму сменила весна с сильными паводками, деревья накинули листву, а девицы, наоборот, зимнюю одежду поснимали. Мара, как ее деревья, тоже подросла. Прежняя одежда ей уже не подходила по размеру, поэтому она собралась ранее ушитую после Агафьи поневу и рубаху распороть.

– В печку их, – заявила Купава, когда увидела, чем та занимается. – Тебе мы новое сошьем.

– Не стоит. – Мара распарывала на поневе стежки. – Не заслужила.

– Мара, ну разве так можно? – Купава отложила тесто в сторону и села напротив нее. – Послушай меня, детка. Если бы не твой Иван, я б сидела нынче тут одна и горевала.

– А теперь горюет чужая мать, – прошептала Мара. – Из-за меня.

– Нет, милая. Иван сделал то, что должен был, и перестань себя корить.

– А кого тогда?

– Того, с кого все началось. – Купава поднялась и отряхнула руки так, что тесто полетело в разные стороны. – Все, слушать более ничего не желаю. Сказала, будет новая одежа, значит, будет.

Купава еще какое-то время побубнила себе под нос, вспоминая Ратибора нелестными словами, о значении некоторых из них Маре приходилось только догадываться, а потом угомонилась. Старушка после случая с Лесем прониклась большей теплотой к Ивану, только девочка жалела, что цена оказалась слишком высокой.

Как Купава пообещала, так они и поступили. Раздобыв в городе несколько видов ткани, они общими усилиями смастерили рубаху и поневу, а затем их расшили. К последней Мара так привыкла, что решила не отказываться от нее. Испытывая неловкость за причиненные неудобства и имея неосторожность о ней проговориться, Мара была вынуждена выслушать поучения и заверения, что все делается для нее, как для родного человека. После ей чуточку полегчало, и она принялась усерднее изучать знахарское мастерство, но оплошности все же случались. Она чуть не сгорела со стыда, когда пару раз перепутала отвары и доставила их не по назначению, отчего Купаве пришлось в спешном порядке решать эту проблему. После извинений перед больными Мара к делу подходила серьезнее и подолгу зазубривала все о заготовках, составах и тонкостях работы травниц. В город она часто стала ходить одна, поскольку жили они неподалеку, да и усердное обучение потихоньку давало всходы.

Маре не терпелось покрасоваться в обновках, и при первой же возможности она вызвалась отнести горожанам заготовленные снадобья. Заплела косу – та еще не выросла до нужных размеров, но, по крайней мере, Мару перестали принимать за мальчика. Она как-то попыталась отрастить себе волосы, но безуспешно. Тогда-то она и узнала от Купавы, что целительная сила ни у Марфы, ни у Ярославы на себе не действовала – только одна могла излечить другую.

Выполнив поручение, Мара стала прохлаждаться возле колодца. С Оленой она практически не виделась, а если вдруг ее замечала издали, то старалась на глаза не попадаться. Бывшая подруга тоже, когда на нее натыкалась, опускала глаза и проходила мимо или же задирала гордо нос – все зависело, видимо, от настроения.

Мара спряталась в тени дерева подальше от колодца и наблюдала, как городские девушки приходят за водой и болтают, постоянно хихикая, бросая взгляды на парней, а те – на них. Она наблюдала, как посетительницы легонько вертят головой, перекидывают за спину косу. Некоторые сразу уходили с наполненными ведрами, а другие задерживались. Сейчас возле колодца осталось трое – они спокойно разговаривали, но одна куда-то посмотрела, шепнула тихо что-то другим, и девушки мигом выпрямились: первая сделала вид, что поправляет косу, другая – несуществующую складку на одежде расправила, третья томно опустила глаза. «Вот ведь утки!» – подумала Мара и захихикала. Она проследила за их взглядом и увидала Ивана, который ее не видел за деревом. Она хотела его позвать, но передумала, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания. Поравнявшись с колодцем, он улыбнулся им и, к большой досаде Мары, подмигнул, и девицы хором прыснули от смеха. Мара насупилась и собралась незаметно улизнуть.

– Мара, – заметил ее Иван.

Деваться было некуда.

– Я по поручению Купавы тут была, – Мара смотрела мимо него. – Собиралась уже возвращаться.

Она хотела было перекинуть косу на плечо, но длина еще не позволяла, поэтому она поставила возле ног корзину и скрестила руки на груди. Девицы все не уходили и наблюдали за ними, бросая завистливые и непонимающие взгляды. Завидев ее нелепое движение с косой, они снова звонко захихикали, не скрывая, кто является причиной смеха.

– Эй, ты чего? – Иван озадаченно почесал затылок.

На щеках Мары проступил румянец, она, насупившись, молчала и посматривала в сторону площади.

– Свидимся позже? – допытывался он.

Увиливать уже не получалось, поэтому она повернула к Ивану голову.

– Возможно, – и разгладила рукой новую рубаху.

– Это как понимать? – Иван еще больше пришел в замешательство.

– Возможно – это возможно.

Сама не понимая своей раздражительности, Мара думала, что ему еще ответить. Сказать «нет» – значит, еще несколько дней не увидятся, сказать «да»… Но она еще злилась на него по непонятной для себя причине. Иван терпеливо ждал, она молчала.

– Знаешь, я сегодня все равно приду, только на ту поляну, где мы впервые повстречались.

– Зачем? – от удивления Мара забыла о своей злости.

– Вот иду за новым луком, хочу его опробовать.

– Ты ведь будешь один? – не подумав, выпалила она.

– Один.

Она наморщила лоб, пытаясь что-то вспомнить.

– Но со щитом ты меня стоять не заставишь, – твердо сказала она и тут же спохватилась, вспомнив, кто тогда с ним был. – Я не хотела…

– Я знаю, – сказал он тихо, но потом бодрее добавил: – Придешь?

– Так и быть уж, – выдавила она из себя, схватила корзину и, вздернув носик, пошла вдоль дороги и споткнулась.

Она обернулась посмотреть, не видел ли это Иван, но тот уже шагал в противоположном направлении, и плечи его подрагивали.

На поляну Мара пришла первой и, чтобы скоротать время, решила прогуляться. Ей попалось несколько кустов земляники, к которой она больше не притрагивалась после смерти Леся. Но не о нем она сейчас думала, из головы не шли те хихикающие девицы. Она вспомнила, как те выглядели, и посмотрела на свое одеяние. Да, рубаха новенькая, красивая – льняную ткань украшала на подоле и возле горловины голубая тесемка, но все равно наряд уступал одеянию городских девиц. Когда они с Купавой шили его, то Маре он очень нравился, а сейчас она чувствовала себя невзрачной. Она вспомнила, какие красивые ленты в косы вплетали горожанки, голову одной украшало такое красивое очелье, что Мара невольно тогда залюбовалась. Она также пыталась припомнить, что в них было еще такого: розовые губы, румяные щеки, они все выглядели куда взрослее. Вспомнив свое отражение в Купавином зеркальце, Мара поникла – ничего подобного она там не видела. Тогда она наклонилась и коснулась куста земляники – тот незамедлительно предоставил угощение. Ягодой лакомиться она не собиралась, а только слегка надкусила, чтобы выдавить немного сока, и щедро натерла им щеки, а заодно и губы. Вдруг послышалось знакомое покашливание вперемешку со смешками, отчего Мара смутилась и обронила ягоду. Иван стоял с новым луком возле кромки поляны на том же месте, что и прошлым летом, а рядом Пламя щипал траву. Он поджимал губы, чтобы еще больше не рассмеяться. К великому недовольству Мары, она, и без того перемазанная ягодой, раскраснелась похлеще, чем сегодня в городе, и все старания Ивана пошли впустую, да так, что его смех разнесся по всей поляне.

– Не знал, что ягоду можно использовать подобным образом, – сказал он.

Мара хотела в данный момент скукожиться до невидимости. Она бросила на него раздраженный взгляд и принялась вытирать ладонями щеки, стараясь не испачкать рубаху.

– Это мне Купава посоветовала. Знаешь ли, женские хитрости, молодость и все такое, – врала она.

– Молодость? Тебе это к чему?

Да он откровенно насмехается. Мара собралась уйти, но Иван успел схватить ее за руку.

– Мара, да полно тебе. Я же просто ребячусь. Может, опробуем мое приобретение? – он продемонстрировал ей лук.

Мара по просьбе Ивана взяла ветку, зарыла ее посреди поляны и вырастила дерево. После зимнего события ей порой сложно давалось колдовство, а в первое время она его намеренно отказывалась применять. Иван все прекрасно понимал и не настаивал. В этот раз сложилось все удачно, перед ней раскинулся высокий тополь. Спокойно вздохнув, что Иван не заставил ее выступать в роли мишени, она расположилась подальше под деревьями и наблюдала за его успехами.

Когда он настрелялся в свое удовольствие, то присел рядышком с ней, и они мирно разговаривали. Мара расспрашивала его о друзьях, о других княжествах, где колдовство не запрещалось. Через какое-то время она осознала, что подолгу задерживает взгляд на его лице. Она рассматривала его прямой нос и переносицу, которая была чуточку широкой, его глаза – такие голубые и глубокие, а также ямочку на подбородке, которую он зачем-то частенько почесывал. Она наконец-то поняла, о чем ей раньше твердила Олена: Иван был красив со своими этими каштановыми волосами. И она невольно задалась вопросом – а красива ли она? Раньше Мара своей внешности не придавала значения. Она почему-то вспомнила Боянку, когда та вертелась перед зеркальцем, и ей стало не по себе. А через миг она испытала к себе омерзение: Купава все для нее делала, и благодаря ей у нее есть наряды, о которых девушка не смела раньше мечтать. А что до внешности – она вспомнила тех девиц возле колодца, еще раз внимательно посмотрела на Ивана. А что, если бы он не был таким добрым и походил в этом на своего отца? Она представила злобную ухмылку Боянки на его губах, желчную насмешку в свою сторону. Нарисовав Ивана подобием Ратибора, она поежилась – такая красота ее точно бы оттолкнула. Она однажды увидела князя со спины и насилу заставила себя убраться, чтобы не кинуть в него здоровенный камень.

– Мара, – вернул ее на землю Иван, – за тобой кусту уже некуда расти.

Она обернулась, и действительно – там, где лежала ее рука, видно, раньше был небольшой отросток, но теперь на этом месте стоял огромный куст. Она даже не заметила его, хотя ветки уже уперлись ей в спину.

– Ты сегодня сама не своя.

Она невольно посмотрела на его губы и резко отвернулась, чуть не свернув себе шею.

– О, вижу знакомую вещицу, – Иван дотронулся до ленты на ее косе.

Мара мягко убрала его руку и смущенно уставилась на ноги. Она поняла, что он сверлит ее взглядом. Не задавая вслух вопроса, она вопросительно приподняла брови, но Иван только нахмурился. И чем больше он сидел в глубокой задумчивости, тем отчетливее у него проступала морщина меж бровей. Через какое-то время он встал и протянул ей руку.

– Пора возвращаться. Пойдем, малявка.

В эту ночь Мара долго ворочалась, вспоминая, как он ее назвал.

Весь оставшийся день Иван гнал прочь от себя догадки, связанные с поведением Мары. Когда ближе к вечеру он повстречал Данко, то не мог ни на чем сосредоточиться и отвечал тому невпопад. Друг его рассеянность оправдал «муками молодости» и отстал, а подозрения Ивана только усилились.

Так он шел в гридницу через сени из поварни, никого не замечая, и уже достиг двери, как резко остановился. Судя по голосам, внутри находились двое – отец и воевода Ермолай. Иван осторожно, молясь, чтобы обошлось без скрипа, приоткрыл дверь и прислушался.

– Что там с ведьмой?

– Хм, государь. Тут такое дело, Доброслав озадачен, и, признаюсь, я тоже. Ярослава ни на миг не постарела.

Иван затаил дыхание – давно не было вестей из Волчьего Хребта, а если и были, то отец с ним на сей счет даже словечком не обмолвился бы. Он обернулся, чтобы проверить, один ли он в сенях, и, убедившись в безопасности, продолжил подслушивать.

– Не постарела? Как такое возможно?

– И что бы они ни пробовали, оружие ее никакое не берет. По-прежнему все бесполезно.

Через приоткрытую дверь Иван увидел, как отец поднялся с трона и стал расхаживать туда-сюда, волоча за собой полы накидки. Такое отцовское поведение означало лишь одно: он взволнован или почти на взводе.

– Не может быть такого, – с сомнением сказал Ратибор. – Должен быть какой-то способ.

– Вот и Доброслав уже не так спокоен, как раньше, и договариваться становится весьма непросто. Он передал: «А что, если ведьма когда-нибудь сбежит? Смогу ли я ценой жизни своего народа сдерживать ее? Так не пойдет».

Ермолай помедлил и попытался оправдаться. Иван не мог сейчас увидеть, что происходило внутри, но чувствовал в его голосе осторожность:

– Это его слова – не мои.

На какое-то мгновение наступила тишина, только слышались шаги отца, которые внезапно прекратились.

– Мне вот любопытно, как он ее изловил. Ни с кем не получилось договориться?

– Нет, государь. Молчит как Доброслав, так и его дружина. Верные.

– Не то что у меня. Чужака мы так и не изловили, и замысел наш не сработал. А ведь он, паскуда, уже давно засел, с тех самых пор, как…

Снова возникла тишина, пока Ермолай ее не нарушил:

– Да, мы с вами это не раз обсуждали. Есть какие-нибудь предположения?

– Ты воевода, и тебе с этим разбираться, – повысил голос князь.

– Человек, мне думается, служит Бориславу, но и Доброслава я не исключаю. А вот кто это?..

– Тогда не понимаю, что за игру затеял Доброслав? Хотя, быть может, все по тем же причинам, что и Всеволод когда-то сунулся сюда, – сам себе ответил Ратибор. – Тем не менее этого мало. Лазутчика нужно изловить.

Послышались приближающиеся шаги, тогда Иван увидел, что отец вернулся к трону.

– А с ним что делать прикажете? – спросил Ермолай.

– Избавиться всегда сумеем. Хотя я уже сам ни в чем не уверен. Найди мне врага внутри, – в голосе Ратибора звучала неприкрытая угроза. – Все понял? Можешь идти.

Послышались удаляющиеся шаги, затем хлопнула дверь, и в гриднице стало тихо. Иван судорожно пытался осмыслить последнюю часть разговора и придумать, у кого о ней можно расспросить.

– Яробор! – крикнул Иван.

Он нашел его только на следующий день на выезде из города и только потому, что сам решил проведать Мару. Яробор остановил коня и ждал Ивана, который заметил топорщащуюся суму, свисающую с его седла рядом с мечом, и походный плащ, в который всадник облачился поверх кольчуги.

– Ты куда?

Иван начал с будничных вопросов, он не хотел заводить разговор о том, что его по-настоящему волновало, когда мимо сновали обозы и пеший народ.

– Спешные дела по поручению князя.

Они миновали ворота и свернули на дорогу, ведущую мимо Черной Ленты. Когда Иван убедился, что их никто не подслушает, то перешел сразу к делу.

– Яробор, – Иван замешкался – как спросить о том, чего сам до конца не понял. – Ты не знаешь, что может скрывать отец… ото всех?

– Диковинный вопрос, – засмеялся Яробор. – Да много чего, он же князь, со всеми делиться не обязан.

Такой ответ Ивана не устроил. Вопрос о том, кто повинен в смерти матери, никогда не оставлял его в покое. Они и с Марой обсуждали чужака, гадали, кто им может оказаться. Одно предположение сменяло другое, пока однажды подозрения не пали на Забаву. Такое допущение заставило обоих почувствовать себя гадко по отношению к доброй женщине, но натолкнуло на мысль: чужак имел доступ в хоромы и поварню. Только отныне стоял другой вопрос – он скрывается здесь, в княжестве, или покинул его давно.

Пока Иван обдумывал, как осторожно выведать у Яробора хоть какие-то сведения, тот уже поглядывал на дорогу. Так и не придумав хитроумного плана, он повторил подслушанный разговор, обойдя ту часть, где говорилось о судьбе какого-то человека.

– Князь кого-то подозревает?

Самообладание Яробора поставило Ивана в тупик, а будничный тон, с которым он задал вопрос, привело к замешательству. Действительно ли наставник спокоен или всего лишь делает вид?

– Нет. Думается, он всех подозревает, – хмыкнул с досадой Иван.

– Это уже не наша с тобой забота, и в конце концов…

– Яробор, это забота моя. Тот человек повинен в смерти матери.

– Да, ты прав, – Яробор похлопал его по плечу. – Не спеши вмешиваться во все это – потом не вылезешь. Князю виднее, что и как делать. Мне пора. Бывай, княжич.

Он пустил легонечко коня и вскоре скрылся за гущей деревьев, а Иван некоторое время просто смотрел на лес и сожалел о сказанном, чувствуя себя глупо.

Хотя земля уже достаточно прогрелась весенним солнцем, Мара по настоянию Купавы прихватила из избы маленькую скамейку и теперь сидела на ней и перебирала прутики. Она старалась отбирать их по размеру и прилаживать друг к дружке, а те, что не подходили, скидывались на землю. Это весьма скучное и монотонное занятие немного успокаивало, но все же порой Мара вскидывала голову и посматривала на тропинку.

– Мара, – голова Купавы показалась через входную дверь, – ты бы поосторожнее.

– Баб Купав, ну я нечаянно, клянусь. Не хотела я ту метелку превращать.

Купава вышла к ней, на ходу повязывая головной платок.

– Я же не об этом. Хотя и об этом тоже, наверное.

– Загадками говоришь, ничего не понимаю, – буркнула Мара.

– Я о княжиче твоем любимом…

– Что? – Все прутики выпали из ее рук. – Никакой он мне не любимый.

– Ох, деточка. Я же все понимаю – сама как-никак девицей была. Но своего я суженого потеряла очень рано, да детишек не успели мы… Да чего уж. Я ж тебе посоветовать хочу, переживаю за тебя. Ты же у меня одна такая родная, как внучка.

– Ты тоже для меня родная, – Мара чуть успокоилась и улыбнулась.

– Да только не я одна для тебя такая. Иван – он же княжич, непростого рода, да и папаша его, тьфу, – Купава старалась подобрать слова. – Мил он тебе, я же вижу. Иван мил, не Ратибор, – поправилась она.

– Кажется, он тоже это видит, – понурив голову, сказала Мара.

– Осмотрись в округе, может, сыщешь себе кого другого? В город сходи, там столько молодцев.

Мара покачала головой. Она знала, что Купава ей плохого не пожелает, но она не понимала всех ее переживаний и выпалила все разом:

– Я бы рада, но из головы как можно взять и выкинуть? К тому же кому я здесь нужна? Кому? Я же ведьма! Мне нет здесь места, разве только уйти в чужие края.

Купава подошла к Маре и ласково погладила по голове:

– Ну-ну, полно. Тогда попробуй не быть такой.

– Какой? – икнула Мара.

– Вот раньше ты с ним по-другому себя вела, словом дерзила. А нынче глянешь на него – и вся как рак краснущий.

– Я же не нарочно, – выпятила нижнюю губу Мара и шмыгнула носом.

– А ты подумай о чем-нибудь другом, когда он рядом.

– Легко тебе говорить… О чем подумать?

– Да хоть о пирожках из горькой редьки.

– Фу-у. А такие бывают?

– Вот видишь! Об этом я тебе толкую. Думай о пирожках или о редьке.

Купава улыбнулась, подобрала заранее выставленную корзинку возле избы и потопала в лес.

Стало глупо постоянно избегать Данко, тот, как настоящий друг, дал время пережить историю с Лесем и погоревать, но время шло, и отговорки со стороны Ивана выглядели весьма нелепо. К тому же он очень скучал по их ребяческим забавам и по вылазкам в лес. С Марой не устроишь состязаний, пуская коней во весь опор, и не съездишь на охоту. В последнее время она вела себя так странно, что он даже решил пока ей не рассказывать о подслушанном разговоре. На все, о чем ни спроси ее, он получал «да» или «нет», а иногда у нее выскакивало что-то смутно похожее на «редьку».

Друг его подловил на городской площади. Иван, который долгое время с ним не встречался, отметил некоторые изменения. Данко заметно возмужал, он с гордостью носил свой меч, как и одеяние дружинника, но тем не менее веселый нрав выдавал в нем прежнего мальчишку.

Они стояли, прислонившись к деревянному помосту, лениво провожали взглядом прохожих и спокойно вели беседу. Данко приладил рядышком с ногами меч и, как только на горизонте показывалась подходящего возраста девица, тут же выпрямлялся и выпячивал грудь колесом. Иван старался сдерживать смешки, но выходило плохо.

– Давненько мы на охоту не выезжали. Решайся, а? Тетерева, ты их ведь так любишь, – соблазнял Данко. – Да и у меня постоянные дозоры, сплошная скука.

– Решил прибегнуть к жалости? – усмехнулся Иван.

– Главное, чтобы сработало. Да и ты сам постоянно куда-то отлучаешься, – он пытливо уставился на парня. – Давай, княжич, облегчи свои страдания. Неужто встретил кого?

– С ума сошел?

В его голове неожиданно нарисовался образ Мары как его возлюбленной, отчего он поежился и постарался прогнать прочь непрошеное видение.

– Да и – если ты забыл, напомню – у меня тут выбор невелик, а точнее, отсутствует, – с неохотой вспомнил он.

– Ах да. Но я бы на твоем месте не терялся, ждать-то еще долго. Сколько ей там, этой Любаве?

– Где-то около одиннадцати или десяти.

– Вот не повезло, – искренне посочувствовал Данко и, заметив девушку неподалеку, выпрямился, – так не повезло. Я думаю, она на тебя в обиде не будет. Лето, брат, девицы в самом соку и…

– Ты опять за старое.

– Э, кстати, о братьях.

Данко кивнул в сторону хором: Казимир с луком за спиной целеустремленно вышагивал к ним. Иван давно заметил, что брат с оружием практически не расстается.

– Княжич, – притворно отвесил ему полупоклон Данко.

– У нас в Красногорье дел невпроворот, а ты тут прохлаждаешься, – чванливо откликнулся Казимир.

– Ну, полно, – вмешался Иван. – Чего хотел?

– Поговорить, – он посмотрел в упор на Данко. – Без посторонних.

– Намек понял, не дурак. – Данко встал и обратился к Ивану: – Ну так как? Завтра на рассвете? Тетерева и куропатки, лес – такая красота. О, вижу красавиц. В святоши я не записывался, клятвы никому не давал, так что, княжичи, бывайте.

Ответа от Ивана он так и не дождался и направился вразвалочку к девицам, на ходу поправляя рубаху и приглаживая волосы руками. Особое внимание он уделил красавице с темной косой, перед которой принялся живо размахивать руками и громко говорить. Девица выслушала, что-то коротко ответила и засеменила прочь, а Данко следом устремился под хохот остальных.

Братья молча наблюдали за ними, пока те не скрылись за углом.

– Сам не хуже тетерева, – усмехнулся Иван.

Казимир занял место Данко и тоже прислонился к помосту, слегка сместив лук, чтобы тот не врезался в спину. Только сейчас Иван заметил его волнение и серьезное лицо, что заставило его насторожиться.

– Иван, разговор у меня к тебе такой… Мы с тобой за всю жизнь толком и не общались.

Подавив желание указать на виновника их холодных отношений, Иван коротко кивнул, давая понять, что готов слушать дальше. В конце концов, именно Казимир не пошел на примирение после Искры, вот пусть теперь старается.

– Мы братья кровные, но… – у него плохо получалось откровенничать.

Казимир не улыбался и очень нервничал, отчего часто моргал. Тогда Иван все-таки решил ему помочь.

– Как-то у нас все не заладилось? Да, не заладилось.

– М-да, надоело мне враждовать, а тебе не надоело? Ты с отцом не в ладах, а мы с тобой. Что у нас за семья такая?

Иван немного помолчал и обдумал сказанное.

– Я старший, я должен был к тебе с этим подойти. Если и вправду решил пойти на мировую, то я согласен. Если же чего задумал, то лучше и начинать не стоит.

Он пронизывающе посмотрел на него и понял, что толком его не знает: чем живет Казимир, чему тот отдает предпочтение, даже в еде – они всю жизнь сидели за разными столами. Казимир немного замешкался и протянул руку, которую Иван сразу пожал.

– Завтра мы собираемся на охоту. Если хочешь, присоединяйся. У тебя, я вижу, отличный лук. Не подскажешь, где раздобыл?

– Мы же вроде пошли на мировую, – укоризненно сказал Казимир.

– И что же нам теперь, косы друг дружке заплетать?

– Можешь взять обратно, – он протянул ему старый лук.

Иван оценил жест брата, но отодвинул предложенный подарок.

– Ты получил его заслуженно. Не терпится увидеть воочию, какой из тебя стрелок.

После встречи с Марой Иван редко заглядывал на Черную Ленту, но сегодня его туда буквально тянуло. Он расселся на траве, как в детстве, и обдумывал странные события сегодняшнего дня. Приятно было снова пообщаться с Данко, слушать его шуточки. Да, Данко он лучше знал, чем брата, поэтому с Казимиром решил пока быть поосмотрительней.

Он также вспомнил о Любаве, что навело его на мысль. У Ивана из головы не выходил тот злосчастный кинжал, о котором поведала Купава. Данное Маре обещание не соваться на Волчий Хребет он до этого момента старался держать, а сейчас, когда снова речь зашла о предателе, как и о многом другом, уже не получалось воротить нос и делать вид, что все это его не касается. Невольно идеи сами приходили одна за другой: как раздобыть кинжал и у кого разведать все о нем, хотя данная часть плана казалась невообразимой и опасной. Иван уже ничего с собой не мог поделать, лишь боялся представить выражение лица Мары и предвидел поток слез, когда сознается в задуманном. Он долго еще сидел на холме, не обращая внимания на засеменивший дождь, и решал, когда ему надлежит отправиться в путь. Вконец измотав себя, он заключил пока повременить с поездкой, а назавтра, как и задумал, отправиться на охоту.

На следующий день Иван с парнями вернулись из леса поздно. Он вынужден был признать – день прошел обычно, но странность заключалась в том, что именно этого ему за последнее время так не хватало: просто общаться с друзьями, подтрунивать друг над дружкой. Порадовал и примкнувший к ним брат. Данко не соврал когда-то, рассказывая про стрелковые навыки Казимира: тот куропатке попал точно в глаз с первого раза. Его старания не остались незамеченными для Ивана, тот вел себя поначалу сдержанно и достойно, к его друзьям старался не цепляться, особенно если учесть их взаимную «любовь» с Данко. А ближе к вечеру под градом шуток он наконец расслабился и веселился с остальными.

Единственной неприятностью для Ивана в лесной прогулке оказался яблоневый сад, на который они набрели. Он настоятельно предлагал поехать другим путем, но друзья хотели пить, да и кони тоже, а ручеек из всех лесных водоемов лежал как раз на их пути.

– Не помню этого, – дивился один из парней, осматривая творение Мары. – Прошлым летом точно не было.

– Колдовство?! – не то спрашивал, не то утверждал Казимир, прохаживаясь среди деревьев.

– Откуда ему здесь взяться? – сказал с наигранным безразличием Иван. – Все ведьмы давно покинули Красногорье. Может, деревья успели подрасти, вода ведь близко.

– Ага, чудотворная водица и не такое может. Может, опробуем и… – Данко с серьезным лицом рассматривал воду.

– Не продолжай, – засмеялся Иван, остальные тут же подхватили.

– …искупаемся. Ой!

Данко все-таки закончил свою мысль и успел вовремя увернуться, когда в него полетело яблоко. Он уже потерял интерес к ручью, а вот разбитым садом заинтересовался и полез на дерево. После перекуса и передышки они прихватили с собой яблок и снова отправились в чащу – разыскивать тетеревов.

– Забава упадет, когда это увидит.

Иван держал в одной руке птицу, а в другой – суму с яблоками, приближаясь к поварне. Вспомнив, как она всякий раз начинала причитать и охать при виде тетеревов, он рассмеялся. Казимир в ответ лишь улыбнулся и последовал за ним. Ивану казалось необычным и одновременно естественным вот так разговаривать с братом, спорить из-за вида наконечника, способного пробить кольчугу, или чья стрела дальше улетит.

– Хороший был выстрел, – искренне похвалил Иван.

– Хм, спасибо.

– Хм? Его хвалят, а он кислый.

– Непривычно получить от тебя похвалу.

– Так ведь заслуженно же.

Иван отворил дверь в поварню. Они и слова не успели сказать, как Забава сразу прекратила давать указания направо и налево. Она округлила глаза, когда он с широченной улыбкой потряс тетеревиной тушкой, затем перевела взгляд на добычу Казимира и с грохотом плюхнулась на лавку.

– Ох, княжич! Ну сколько можно? Другой птицы в лесу, что ли, не водится?

– Не ворчи, лучше приготовь.

Недовольная Забава передала всю птицу своим подмастерьям, велев ее немедленно ощипать, а сама вернулась к рыбе, что заворачивала в тесто, словно ее и не отвлекали. Как только братья очутились возле другой двери, она спохватилась:

– Э, я тут, тут…

Иван силился понять причину ее странного поведения: та зачем-то косила глаза на стол, где вперемешку лежали заготовки для будущей трапезы и приготовленные яства, и почему-то трогала себя за волосы, явно на что-то намекая. Казимир происходящее наблюдал с явным интересом. Вдруг Ивана осенило – она старалась не проговориться о Маре. Не успел он и рта открыть, как она в отчаянии выпалила:

– Я тут кое-чего состряпала.

Она махнула на ту сторону стола, где стояла наполненная доверху плошка с пирожками. Иван вспомнил, как однажды Забава застала их здесь с Марой за беседой и поеданием пирожков. Раньше он сам тайком таскал съестное для своей подруги, но после Забава облегчила ему задачу и всегда вручала для нее гостинцы.

Казимир продолжал переводить глаза с нее на брата, затем не выдержал и сказал:

– Тебе твоего роста мало, решил еще и вширь вырасти?

В ответ Иван лишь пожал плечами и отворил дверь.

– Идешь? – обратился он к Казимиру.

Пропустив его вперед, он задержался и шепнул Забаве:

– Завтра.

К радости от улучшения братских отношений вскоре прибавилось беспокойство и осторожность – отныне приходилось врать еще одному человеку. Казимир молчал, боясь нарушить установившееся перемирие, но Иван нет-нет да ловил на себе его любопытный взгляд, когда подрывался на очередную лесную прогулку. Ему он твердил то же, что и всем остальным, – про свою любовь к тому, чтобы посидеть где-нибудь в чаще леса в полном одиночестве, хотя прекрасно понимал и очень страшился, что кто-то обязательно его заметит с Марой. Чем больше времени он проводил с ней, тем глупее ему казался их нехитрый план – не показываться лишний раз на людях, когда она то и дело бегала в город по знахарским делам. Их уже неоднократно видели возле колодца, да и в других местах. Если бы он был обычным парнем, то проблемы бы не стояло. Поэтому, не имея полного доверия к брату, он договорился с Марой в городе видеться только без лишних глаз.

Как всегда, осень наступила внезапно и принесла с собой проливные дожди и слякоть. Привычная дорога стала казаться длиннее: ноги вязли в грязи и требовалось время, чтобы вытащить их вместе с развалившимися на части поршнями. Благодарность к Купаве, которую Мара теперь звала бабулей, была безграничной, поэтому она постепенно перенимала большую часть обязанностей знахарки на себя: сбор трав, приготовление сборов и примочек, разъяснение захворавшим, что и как правильно применять.

Особенно Мара расчувствовалась, когда Купава преподнесла ей подарок.

Однажды вечером они занимались каждая своим делом: одна замешивала тесто, другая раскладывала по горшкам сухие травы и коренья. Купава порой неодобрительно косилась на поршни Мары, которые та тщательно отмыла и поставила сушиться возле печи. Иногда она беспричинно улыбалась, затем обтерла руки о подол и скрылась за печкой.

– Бабуль, да что же это?

Мара обомлела, когда та поставила перед ней на стол красные сапожки. В таких щеголяли девушки знатного рода, а простолюдинам, к которым приписывала себя Мара, оставалось о подобном лишь мечтать. И вот сейчас они смотрели прямо на нее, такие красивые и ни разу не ношенные, что она забыла донести корень до горшка и так и осталась стоять неподвижно с протянутой рукой.

– Знать, совсем ослепла, бедняжка, – с наигранным беспокойством сказала Купава, возвращаясь к оставленному занятию. – Дать тебе ягодок от слепоты? Или, быть может, одолень-траву?

– Так это ж для успокоения.

– Я о том и говорю. Все хвори от беспокойства, а твое беспокойство на гнедом коне скачет. Я могу, конечно, подсобить и с этим – Ваньке другого рода травы отсыпать.

Надо было отдать ей должное – если после истории с Лесем Купава к Ивану сердцем потеплела, то со временем она прониклась к нему симпатией настолько, что порой сердечно звала его Ванечкой или Ванькой, правда, за глаза.

– Бабуль, – смутилась Мара. – То ж не настоящее будет, а другого мне не надо. Ты ж о приворотах говорила?

Купава улыбнулась и продолжила замешивать тесто на столе. Решив, что обнову как можно быстрее надо примерить, Мара плюхнулась на скамейку и нацепила сапоги. Пройдясь взад-вперед несколько раз, она кинулась с поцелуями к Купаве и перепачкалась в муке вместе с нею.

– Бабуля, спасибо, родненькая.

– Я все же одолень тебе бы посоветовала.

Мара никак не могла налюбоваться на подарок – то на лавку их поставит, то у двери, пока не пришло время лезть на печку. Наконец она успокоилась и оставила сапожки на полу, где могла посматривать на них с лежанки.

Утром, когда все необходимое было собрано в корзину, а она уже на полшага вышла, поняла, что чего-то не хватает: старые поршни исчезли, а внутри помещения витал какой-то странный запах. Купава даже не подумала отнекиваться, когда Мара поинтересовалась, в чем ей предстоит ходить весной.

– К той поре уж чего-нибудь да раздобудем, – ответила она, размахивая тряпкой, чтобы развеять запах гари.

Когда последний сбор был вручен, Мара решила повременить с возвращением домой и теперь слонялась возле колодца. Туда-сюда сновали прохожие, все спешили по своим делам, и кое-кто ей даже улыбнулся, узнав юную знахарку. Она улыбалась им в ответ, не смогла сдержаться и просияла, когда на одной девице рассмотрела сапоги, похожие на свои. В очередной раз мысленно поблагодарив Купаву, Мара украдкой посмотрела в сторону поворота, ведущего к городской площади. Смешанные чувства одолели девушку: так хотелось сегодня его увидеть, при этом она не испытывала ни малейшего желания выслушивать нравоучения о своей неосмотрительности. Вера Купавы в «редьку» немного помогала, хотя бы Мара перестала при нем часто краснеть. Чувствуя себя немного виноватой, она снова взглянула на поворот, когда там появился высокий прохожий, и тут же разочарованно отвернулась. «Что же, мне теперь и в городе нельзя погулять?» – подумала она, но вскоре почувствовала угрызения совести. Иван не желал ей плохого, и, послушай она его тогда, Лесь остался бы живой.

Мара почувствовала, как на ее щеку приземлилась капля, потом другая. Больше оставаться было нельзя – дождь усиливался и подгонялся ветром, заволакивая собой дорогу. Предвидя «веселую» лесную прогулку, Мара сдалась и побрела домой.

Дождь не собирался прекращаться, и Мара с трудом разбирала, куда идет. Она остановилась и закрутила головой, когда вблизи послышался знакомый голос.

– Да нет же, леший тебя побери, так я тоже могу, но это не очень-то удобно, – распинался Иван на ходу.

Она выставила ладонь надо лбом, заслоняя лицо от потока, и наконец увидела его. С Иваном шел парень, светлые волосы которого грустно повисли от дождя, хотя сейчас все прохожие выглядели подобным образом. Мара отметила одежду на незнакомце – она насквозь промокла, но выглядела весьма богатой. Как вспышка, мелькнула догадка, что за особа рядом с Иваном. Мара спохватилась и попятилась назад, желая спрятаться под усилившимся дождем. Она прибавила шаг, но громко ойкнула, когда в ее спину врезался случайный прохожий.

– Да что ж… Мара? – выпалил Иван, подняв голову на ее возглас.

Убегать уже не имело смысла, да и вести беседу под проливным дождем тоже не хотелось, поэтому Мара переместилась под козырек ближайшей постройки. Как только она там очутилась, то заметила на лице Ивана встревоженность и почувствовала себя от этого так же беспокойно. Но хуже оказалось другое: второй с неподдельным интересом рассматривал ее. Мара видела, как Иван тоже пытается найти выход из положения.

– Мара? Тебя так звать? – Казимир сощурил глаза от дождя. – А я княжич, княжич Казимир. Э-э, мы раньше не встречались?

Она мельком на него взглянула и покачала головой в надежде, что Иван подаст ей хоть какой-нибудь знак. «Надо было просто сказать, что я никакая не Мара, и идти себе дальше. Как жаль, что хорошие мысли рождаются так поздно», – подумала она.

– Откуда вы знаете друг друга?

Казимир продолжал таращиться на нее.

– Я… я… – начала она.

– Когда у меня было поранено плечо, Мара примочки да настои для меня нашему знахарю приносила. Так и повстречались, – нашелся Иван.

– А я… Я вот нынче отвары и прочее разносила, осенью хворь всякая одолевает народ. Вот закончила и теперь домой возвращаюсь. Мне… мне пора.

Старательно пряча глаза от обоих братьев, она выбежала под дождь. Единственной радостью по пути домой оказались новые сапожки, которые с легкостью выныривали из луж и не промокали.

Надежда, что Казимир быстро забудет о встрече с Марой, таяла, как весенняя сосулька. Тем же вечером Иван в этом убедился, когда тот и половины не уловил из того, о чем говорилось за столом, а на лице его застыло знакомое упрямство. В памяти всплыл старый разговор, когда Казимир пытался найти причину отсутствия брата на гулянии, тогда-то он и интересовался Марой. Тот несколько раз в задумчивости подносил еду ко рту, затем опускал ее, так и не притронувшись. Иван всеми силами старался заговорить его всякими пустяками, предлагал даже поохотиться, но в качестве ответа получил озадаченный взгляд.

– Тебе такие нравятся? – спросил Казимир, отщипывая дичь руками и бросая куски мимо плошки.

Иван чуть не поперхнулся едой, но вовремя подоспел Данко, который остался немного пообщаться с братьями. Он с явным удовольствием и с большим усердием ударил по его княжеской спине, отчего тот чуть не вдавился в стол. Иван почувствовал, как краснеет, что для него было несвойственно.

– Да брось, девчонка точно к тебе неровно дышит, – хмыкнул Казимир. – Такая глазастая. Где-то я ее уже видел, только где?

– Это вы о ком? – вмешался Данко.

– О молоденькой знахарке, – ответил Казимир.

– Друг, ты наконец-то последовал моим советам? – и снова ударил его по плечу. – Я рад.

– Все, хватит лупить меня почем зря. – И тут же ответил Казимиру: – Нет, мы просто…

Он сам задумался о том, кем же они с Марой приходятся друг другу.

– Как бы… друзья, – заключил он.

– Как бы? – засмеялся Казимир.

– Как бы друзья, хм, – продолжал Данко. – Тогда я хочу тоже «как бы подругу».

Если Казимир пытался вспомнить Мару, то Иван вместе с ней желал, чтобы он о ней забыл. Она наотрез отказалась прекратить походы в город даже на короткое время и сейчас сидела, обхватив голову руками, и невидящим взглядом уставилась на край стола. Купава тем временем поставила чугунок в печь и грела уши.

– Нынче хворь такая, как никогда, поэтому я буду и дальше помогать людям. А что касается твоего братца… Даже если и вспомнит, что с того?

– Беда не в том, что он тебя вспомнит, а в том, что захочет выведать, за какой надобностью я предпочел гоняться за тобой заместо…

– Вот именно, зачем? – Мара сощурила глаза.

Вместо ответа Иван виновато улыбнулся и пожал плечами.

– Есть один корень, да только горе с ним, ежели дать слишком много, – решила вмешаться Купава.

– Это как? – спросили оба.

– Коли часто давать или много – не то чтобы позабудешь обо всем, а умом тронешься.

– Нет, бабуль!

– Ни за что! – Иван с Марой запротестовали хором.

– Так я бы и не стала, просто вспомнила.

Так и не придумав ничего лучше, как ходить Маре по городу окольными путями, они разошлись. Время от времени Казимир или Данко справлялись о ней у Ивана, на что он просил их отстать или же объяснял, что они редко видятся. Их задумка работала – они по-прежнему встречались у Купавы или в лесу, а в городе, едва завидев Ивана, в особенности если он находился не один, Мара резко меняла направление.

Поскольку Маре раньше не удавалось поучаствовать в зимних забавах с детворой, сейчас она решила восполнить упущение с лихвой. Она разбегалась по льду застывшего ручья, скользила по нему с хохотом, падала и снова все повторяла. Иван наблюдал за ней молча, иногда улыбался, когда она плюхалась в сугроб, а затем становился мрачный. Тянуть с разговором о предстоящей поездке было уже неразумно, он и так ее долго откладывал. Он всерьез одно время подумывал попросить Купаву заблаговременно подсыпать Маре чего-нибудь для спокойствия. Но не решился, о чем сейчас сожалел. Да и сам бы от снадобья не отказался.

– Мара.

Она не отозвалась, только хорошенько разбежалась и прокатилась в очередной раз с восторженным визгом.

– А еще обижается, когда с ней нянчатся, – буркнул Иван под нос и подошел к ней поближе.

– Я все слышу. Давай тоже, а то лед скоро растает.

– Мара, я уезжаю.

Она споткнулась и животом проехала по льду.

– Куда?

Попытка встать не увенчалась успехом; ладони, как и ноги, разъезжались по накатанному льду. Осторожно ступая, Иван добрался до нее и протянул руку.

– К Доброславу, в Вергород.

Мара схватилась за протянутую ладонь, но ее пальцы тут же соскользнули, и она плюхнулась обратно.

– Нет, – выпалила она и снова попыталась подняться.

Иван придержал ее за плечи, помогая избежать очередного падения, но Мара резко стряхнула с себя его руки.

– Что значит «нет»?

– А то и значит, – она метала молнии глазами. – Знаю, что у тебя на уме.

– У меня там дела – еду по поручению отца.

– Какие?

Иван не нашелся, что ответить, он никогда не рассказывал ей о Любаве. О том, что по договоренности их ждала женитьба, знала только горстка людей, и только из ближайшего окружения. Если раньше он не считал нужным упоминать о своей невесте, то со временем все стало сложнее. Догадки о чувствах Мары давно его мучили, а после замечания Казимира он окончательно убедился в их существовании. Ему хотелось, чтобы все вернулось к прежнему, когда она была еще ребенком и их связывали почти родственные отношения, но время неслось, и она взрослела. Не желая видеть ее страдания и осознавать, что он является тому причиной, Иван боялся, что правда вылезет наружу.

– И в этих княжеских делах замешана моя мама? – Мара подозрительно сузила глаза и подошла к нему почти вплотную. – Уж не смерти ли ты ищешь? Вы с Купавой твердите мне об осторожности, а ты сам…

– Послушай меня, Мара. Случись Ярославе сбежать, или если Доброславу взбредет в голову ее отпустить, то всем не поздоровится. Необходимо выведать, как ее остановить, ведь Доброслав же как-то поймал ее, а остальное так и не выяснил.

– Вот пусть твой отец этим и занимается. – Мара бесцельно пошла вдоль берега.

– Он не вечен, но она… Мара, Ярослава не стареет. – Иван пошел за ней. – Я сбит с толку. Почему ты не хочешь, чтобы мы выяснили, как можно все исправить?

– А чего тут непонятного? – всхлипнула она и смахнула слезу. – Ты и Купава – все, что у меня есть. Думаешь, я не хочу ее увидеть? Думаешь, я не хочу, чтобы она снова стала прежней? Еще как хочу. И каково мне будет, если ты погибнешь от… от…

– Послушай, – Иван, наклонившись, взял ее за плечи. – Это больше, чем мы с тобой, пойми, прошу тебя. Кто-то в княжестве служит верой и правдой, но не моему отцу. Если это не Борислав, а Доброслав? Отпусти он Ярославу или она сбежит, что тогда?

– Вы, люди, странные, – опустив голову, сказала она.

– А ты не человек? – усмехнулся он.

– Я ведьма.

– Ты больше человек, нежели другие.

Он не удержался и поцеловал ее в лоб, желая хоть как-то утешить. Такой жест она сочла за вольность, поэтому неловко отстранилась.

– Когда ты уезжаешь?

– Когда растает снег, подсохнет немножко, тогда и отправлюсь. Поэтому это не последняя наша встреча.

Если бы силы Мары позволили наколдовать снег, то она бы заволокла сугробами все кругом. Но, как всегда, чего страшишься и ожидаешь, то и надвигается скорее всего и неотвратимее всего. Каждое ее пробуждение начиналось с того, что она в одной рубахе, едва разлепив глаза, спрыгивала с печки и бежала проверять, сошли ли сугробы. С Ивана она взяла слово, что тот не уедет, не попрощавшись, оттого вскакивала каждый раз, когда отворялась входная дверь, будь то Купава или какой нуждающийся. В этот раз старушке пришлось заставить Мару принять отвар «от беспокойства». Спустя некоторое время девушка и вовсе заявила, что поедет с ним, после чего долго выслушивала их гневные речи об опасности. Смирившись со своим положением, Мара чувствовала себя как никогда беспомощной, и оставалось только ждать. Как-то утром она добиралась до города по подтаявшему снегу, а возвращаться пришлось по лужам.

Желая задобрить Мару, Иван надумал преподнести ей подарок. Не имея ни малейшего представления, что любят девчонки, он отправился на торговую площадь. Постоянно ловя на себе любопытные взгляды, он старался не обращать на них внимания. Тяжелее всего приходилось с неугомонными девицами, которые заметно оживились при его появлении и неприкрыто шептались и хихикали в сторонке. Иван уже пожалел, что выбрался сам вместо того, чтобы дать кому-то поручение. На лотках чего только не было – какие-то разноцветные ленты, непонятные украшения. Куда их цеплять? И, как назло, посоветоваться не с кем.

Внимание Ивана привлек товар, который сбывал мужчина. Как оказалось, тот сам был не шибко силен в знаниях по части украшений.

– Жена заставила, – оправдался он.

Уже отчаявшись, Иван готов был приобрести любую безделушку, лишь бы убраться отсюда подальше, как внимание его привлекло что-то знакомое.

– Очелье, – пояснил торговец. – Это я точно знаю. Девицы такие любят: и красота неописуемая, и от сглазов всяких помогает.

– Сглазов?

– Так они же бывают не только от колдовства, – прошептал тот, прикрывая рот ладонью. – Людей с дурной головой хватает.

Мужчины ударили по рукам, Иван отдал монетку и, довольный своим выбором, свернул аккуратно подарок, чтобы спрятать.

– Иван, я теряюсь в догадках, – послышался голос Данко.

– Вот ведь.

Он обернулся. Еле сдерживая смешки, Данко с Казимиром силились рассмотреть украшение, которое Иван старательно пытался зажать в ладони.

– Мы тут пострелять хотели да жеребца молодого объездить. Вот подумали и тебя позвать. Но, друг, если скажешь, что это не для тебя, я постараюсь поверить.

Казимир сжал плотно губы, но плечи от сдерживаемого смеха уже ходили ходуном.

– Да ну вас. – Иван продолжал поправлять высвободившиеся из ладони бусинки, но понял, что проиграл сражение. – Это не для меня.

– Сделаю вид, что поверил. Тогда встречаемся возле конюшен. Надеюсь, ты лишишь нас возможности созерцать тебя вот в этом.

– Отчего же? – веселился Казимир. – Я не прочь взглянуть.

Интерес к странному поведению друга у Данко мигом пропал, когда он заприметил темноволосую девушку. Он сразу встрепенулся – пригладил волосы, поправил пояс – и вмиг испарился.

– Лучше молчи, – Иван обратился к брату.

Но тот уже забыл о прежнем разговоре и смотрел куда-то в глубь рядов.

– Это же твоя подруга, – а затем крикнул: – Мара!

Она смотрела себе под ноги и никого не замечала, поэтому, услышав свое имя, чуть не подпрыгнула вместе с корзиной. Иван отметил, что под глазами у Мары залегли тени и сама она выглядела, как затравленный зверек. Неспешно она протиснулась сквозь толпу и уже стояла перед братьями.

Преподносить подарок при Казимире и всем народе Иван не пожелал, поэтому покрепче сжал его в руке.

– А я до дома уже шла.

Хотя она улыбнулась, веселости в улыбке не было.

– Давно тебя не видел.

Казимир тоже улыбнулся и не сводил с нее глаз, отчего Иван пришел в замешательство, но виду старался не подавать.

– Все некогда. Весной, как и осенью, такая хворь среди народа, только успевай за ними. Боимся, что всякие настои кончатся. Вот.

– А это что у тебя? – Казимир указал на корзину.

– А, это. Так люди благодарят за помощь, мука вон да мед. Кто чем может. Иногда и монетой случается, а иногда и просто так. Не оставишь ведь страдать человека, если у того ничего нет.

Она приоткрыла платок с корзины, показав мешочек с мукой и маленький бочонок меда, не больше мужской ладони, и сразу же все накрыла.

Несмотря на то что разговаривала она с Казимиром, все же косилась на Ивана, а тот словно воды в рот набрал. Наконец он сообразил, что должен сказать хоть что-то:

– Могу я тебя немного проводить? – И повернулся к Казимиру: – Пусть Данко подождет, я скоро вернусь.

– Только сначала отнеси побрякушку, а то Данко не угомонится.

Иван стиснул зубы и мысленно просил брата замолчать, но Казимир и не думал униматься:

– Ты, видимо, это для Любавы приготовил.

– Любавы? – спросила Мара.

– Для его невесты, дочки Доброслава. Надеюсь, свидимся вскоре, – он улыбнулся Маре и отправился в сторону городской площади.

Ивану почему-то стало нестерпимо больно, и он осознал, что это же чувство пронзило Мару. Она стояла как неприкаянная и смотрела под ноги.

– Мара, я…

– Не нужно, – она набралась смелости и взглянула на него.

Уж лучше бы она вскипела, топнула ногой или заревела, как прежде.

– Вскоре уезжаешь?

– Мара, я… – снова начал Иван. Он хотел почему-то оправдаться, но язык не слушался его.

– Мое почтение Любаве.

Мара собралась уйти, как Иван схватил ее за руку.

– Завтра на прежнем месте? А после я уеду.

Она неуверенно кивнула, освободила руку и побрела в сторону городских ворот. Иван шел следом, пока не закончились ряды, затем постоял на перекрестке и смотрел ей вслед. Ему показалось, что рукой она вытирает щеки.

Иван злился на брата, что того дернуло ей рассказать. Нарочно он сделал это или без умысла, уже было неважно – Мара теперь знала. Ему также не давало покоя то, как Казимир смотрел на Мару, и только в лесу он осознал, где уже видел такой взгляд прежде. Так смотрит Данко на девушек – с надеждой, так же, как девицы поглядывают на самого Ивана. Он попытался понять: ведь Мара еще маленькая, только недавно в него едой бросалась, ела с набитым ртом, дерзила. Так ребенок она или нет? Ей уже почти шестнадцать, в этом возрасте свободно заводят семьи, рожают детей. Он представил на мгновение, а что, если Казимир в нее влюбится. Такой союз виделся ему немыслимым, отец вряд ли его одобрит, а если ненароком узнает об ее происхождении, так вместо пиршества по случаю разведет костер. Иван поежился, от собственных раздумий ему сделалось дурно.

Чтобы ненароком не испортить с братом отношения, большую часть времени, проводимого с ним и друзьями, он молчал. Чуть позже он разозлился на себя – надо было раньше Маре все рассказать. Позже, раньше – Иван запутался, поэтому сегодня попадал мимо цели и тем самым вызывал у других насмешки.

На следующий день он прибыл первым к ручью. Привязав Пламя, Иван прошелся вдоль берега, сжимая в руке подарок. Он уже не был так уверен, стоит ли его преподносить, учитывая сложившееся положение.

Когда подошла Мара, он ее не сразу заметил, она ступала почти бесшумно. При виде ее угрызения совести замучили еще сильнее. Сегодня она выглядела необычайно бледной, как при их первой встрече, а залегшие под глазами тени еще больше это подчеркивали. Ему хотелось, чтобы она улыбнулась, а на ее щеках снова появились ямочки. Он снова вспомнил ее прежнюю – веселую егозу.

Иван перешагнул подтаявший ручей в два счета и очутился рядом с ней.

– Прости, что не рассказал раньше.

– Какая она?

– Что? Я… я не знаю, не видел ее прежде, ей всего-то ничего. Мара, это был не мой выбор. Наши отцы договорились, чтобы…

– Чтобы что? – Мара, едва взглянув на него, все поняла: – Он, Доброслав, не отпускает ее в обмен на вашу женитьбу?

– Да. Как же трудно подобрать слова, – Иван заметно волновался. – Пойми, даже если бы я ответил на твои чувства, какое будущее нас ждало бы? Я связан по рукам и ногам отцовским обещанием, обязательствами. Ждать кончины отца, чтобы вспять обратить его указ о ведьмах?

Она молчала.

– Ты мне дорога, дорога не только потому, что ты ведьма, хотя изначально так и было. И как жаль, что ты вынуждена страдать стараниями моей семьи и…

– Перестань меня жалеть, не нужно.

Мара подошла к еще не распустившемуся кусту и дотронулась до ветки. Та едва колыхнулась, но листьями не обросла.

– Если ты надумаешь больше не встречаться, я пойму. Но прежде позволь… – Он протянул ей руку.

На ней лежало очелье из льняной ткани, украшенное светлой нитью по краям, с двух сторон свисали мелкие бусинки, нанизанные одна на другую, словно капли, – с одной стороны светлые, а к закруглению темнели, и так повторялись несколько раз.

– Красивое. И так походит на мое старое.

Мара взяла украшение и провела аккуратно пальцем по ленточке. Иван хотел притянуть ее к себе и обнять, но она неловко отстранилась.