Наконец все было готово. Сварили свадебное пиво, зарезали и запекли в каменной яме бычка и двух свиней. За столами в теплом покое расселись десятки видных людей из Раумарики и Хейдмёрка. Гости надели лучшие крашеные рубахи, шапки и плащи, но с лиц не сходило недоумение. Свадьба Гутхорма из Долин с Рагнхильд, провозгласившей себя королевой Солейяра, когда едва закончилась одна война, а в недалеком будущем следовало ожидать и других – все это напоминало нелепый сон. И жених, и невеста были чужими в этом краю, но собирались совместно им владеть. Никто не понимал, как вышло, что Хальвдан Черный, завоевавший эти земли и эту девушку силой оружия, исчез, оставив то и другое Гутхорму из Долин. Но мало кто верил, что Пес Хель больше не появится здесь, чтобы вернуть утраченное. Поэтому люди, собравшиеся на свадебное веселье, чувствовали себя так, будто сидят за поминальным столом. Этому помогало и то, что у всех на слуху была гибель Сигтрюгга, который совсем недавно считался и здешним конунгом, и женихом Рагнхильд.

Невеста была прекрасна: в ярком красно-желтом наряде, с блестящими рыжими волосами, увешанная золотыми украшениями. Только одно было из серебра: гривна из двух перевитых прутиков, тонких, как пряденая шерстяная нить, почти незаметная. Приключения Рагнхильд всем были известны: ее побег из дома и обручение с Сигтрюггом, потом переезд в Солейяр к Хальвдану Черному и, наконец, обручение с Гутхормом. На нее взирали с опаской: общее мнение было то, что эта красавица приносит мужчинам несчастье. Иначе разве сумела бы она за одно лето обручиться уже с тремя конунгами и двоих из них так или иначе утратить? Связываться с ней – значит притязать на особо сильную удачу.

Рагнхильд сидела на женской скамье, среди жен знатных жителей Раумарики, но и те косились на нее без большого восторга. «Уж не ведьма ли она?» – эта мысль витала над толпой, хотя не слышно было, чтобы кто-то говорил об этом открыто. Гутхорм расположился на хозяйском сидении и грозно взирал на нее сверху вниз: у него было чувство, что с этой девы, внешне покорной, нельзя спускать глаз. В голубой рубахе, отделанной синим и красным шелком, с золотистой бородкой и грозным взглядом, он был словно сам Тор на небесном престоле. Но, судя по нахмуренным бровям и тревожному взору, прекрасная невеста вызывала у него не столько любовь и восхищение, сколько опасения.

Запели вальхорны – пир начался. Гутхорм, как мужчина-хозяин, провозгласил кубки за богов и за предков, начиная от Сёльви Старого, и гости выпили с облегчением – может, под присмотром богов все и обойдется. Потом к очагу вышел Эйстейн – важный, с расчесанной рыжей бородой, в красной вышитой рубахе.

– Я, Эйстейн, сын Эйстейна Могущественного, конунга Хадаланда, Хейдмёрка и Тотна, сегодня отдаю эту деву, Рагнхильд, дочь конунга Харальда Золотой Бороды, за Гутхорма сына Губдранда из Долин…

Гутхорм не хуже других знал законы и понимал: похищенная девушка может стать только наложницей, а не законной женой, и законного приданого не принесет. Но и поездка в Согн представлялась делом слишком долгим и ненадежным. Поразмыслив, Гутхорм нашел выход: поскольку Рагнхильд была обручена с братом Эйстейна, тот вполне мог заменить ей родича.

– Эта дева была невестой моего брата, Сигтрюгга сына Эйстейна, что доблестно пал в бою с Хальвданом Черным и теперь у Одина, сидит за одним столом с величайшими героями. Она овдовела, не успев стать женой, но я отдаю ее как женщину из моей семьи Гутхорму сына Гудбранда, чтобы этим браком скрепить союз и вечную дружбу между нашими родами и землями. Вот ее приданое. – Эйстейн указал на бронзовый таз, где было насыпано серебро. – Подойдите сюда, Гутхорм и Рагнхильд, обменяйтесь дарами.

Гутхорм сошел со своего места, Рагнхильд поднялась с женской скамьи. В сопровождении Оддвёр и еще одной знатной женщины, жены Барквида Мудрого, она приблизилась к очагу. Оддвёр взяла у служанки золоченую чашу со свадебным пивом.

– Я, Гутхорм сын Гудбранда, херсира из Долин, беру в жены эту деву, Рагнхильд дочь Харальда, и вручаю ей эти дары.

Гутхорм взял у своего слуги серебряную чашу, в которой лежали несколько браслетов, колец и застежек. Протянул их Рагнхильд, она взяла, передала жене Барквида.

– Я, Рагнхильд дочь Харальда, передаю эти дары Гутхорму, сыну Гудбранда, херсира из Долин, и беру его в законные мужья, – низковатым звучным голосом сказала невеста. Весь вид ее говорил: она подчиняется необходимости, не теряя при этом достоинства. – И вручаю эму эти дары.

Она взяла два серебряных браслета с чеканкой и подала Гутхорму.

– Теперь выпейте ваше свадебное пиво, – сказала Оддвёр. – И да пошлет вам Фригг счастья, благополучия, согласия в доме, многочисленное потомство и умножение богатств.

Гутхорм отпил из чаши и протянул ее Рагнхильд. Она поднесла чашу ко рту. Губы ее коснулись золоченого края…

…В этот самый миг вдали от Солейяра, на самой границе Восточного и Западного края, в маленькой избушке среди заросших лесом пологих гор Хальвдан Черный поцеловал неуклюжую хюльдру и удивился, каким сладким вышел поцелуй ее нежных губ…

Рыжеволосая Рагнхильд в Солейяре вдруг сильно вздрогнула и выронила чашу. Со стуком та упала на пол, свадебное пиво брызнуло во все стороны и окатило крашеные подолы, знатные люди у очага охнули и отшатнулись.

Но если у кого и успела мелькнуть мысль о неловкости невесты – уронить свадебную чашу, чего уж хуже! – как случилось нечто еще более удивительное. На груди у Рагнхильд вдруг вспыхнул огонь. Закричала Оддвёр – ей показалось, что вокруг шеи Рагнхильд обвита нить, и эта нить горит. Закричала и сама Рагнхильд, хватаясь за нить, – и сорвала ее, и та сгорела у нее в руках. Пламенные капли, играя всеми мыслимыми цветами, посыпались на пол и погасли еще в воздухе.

Не успели люди даже спросить себя, что это значит и откуда взялась эта горящая нить, как что-то немыслимое стало твориться с самой Рагнхильд. Она задрожала, ее облик расплылся. На миг все увидели рослую девушку в белом платье, с белыми волосами, белыми ресницами и глазами цвета раскаленного янтаря. Эта дева вдруг устремилась ввысь – выросла вдвое выше человеческого роста, стала прозрачной. А потом исчезла.

На том месте, где только что стояла Рагнхильд, оказалось совершенно другое существо. Оно походило на невысокую, коренастую молодую женщину, решительно некрасивую: с высоким тяжелым лбом, широкими носом и маленькими глазками, похожими на капли острым концом наружу. Яркий свадебный наряд дочери конунга превратился в грубо скроенное платье из темной шкуры вепря, блестящие рыжие волосы – в нечесаные космы цвета влажного торфа. Но ужаснее всего…

– Хвост! – взвизгнул Эйстейн. – Сохрани меня Тор, у нее хвост!

– Ведьма!

– Оборотень!

– Йотунова сила!

Отдельные выкрики потонули в общем вопле. Завизжали женщины, кинулись прочь, полезли на спальные помосты, как куры на насест, прижались к стене. Мужчины послабее тоже шарахнулась, другие шарили на поясе, напрасно отыскивая какое-нибудь оружие.

Хюльдра огляделась, ее желтые глаза вспыхнули злобой лесного зверя. Она отскочила от очага и метнулась на толпу в стороне двери.

Еще пока ее превращение свершалось, изумленный Гутхорм безотчетно протянул руку в сторону, как привык делать, ожидая, что ему подадут оружие. Его оруженосец, стоявший поблизости, увидел это движение. Меч Гутхорма в ножнах висел на спинке конунгова сидения, тут же было прислонено «Одиново копье» с древком, выкрашенным в синий цвет. Копье было ближе; схватив его, оруженосец вложил древко в руку Гутхорма.

Его пальцы сомкнулись на дереве в тот самый миг, как хюльдра бросилась к двери, сквозь раздавшуюся толпу. Гутхорм вскинул копье и метнул ей вслед. Широкий начищенный наконечник с золотой насечкой вошел точно в спину хюльдры и пронзил ее насквозь. Взвился дикий визг – люди схватились за головы, зажимая уши, – и хюльдра упала.

Она лежала на боку, из груди торчал наконечник копья, со спины – древко. И не успели люди задаться вопросом, мертва ли она, как по синему древку пробежал огонь. Он пал на тело, и его очертания расплылись. А когда мгновенная мгла рассеялась, на полу посреди палаты лежала… туша лесной свиньи, самки вепря, насаженной на копье.

Еще какое-то время в теплом покое стола толкотня и давка: перепуганные гости пытались поскорее выбраться отсюда, но боялись даже подойти к мертвому оборотню, пробирались по спальным помостам, мешали друг другу, теснились в дверях. Наконец в покое остались только Эйстейн и Гутхорм с несколькими хирдманами, в которых даже ужас перед злыми чарами не одолел преданности господину. Барквид Мудрый остался на своем месте: посчитал, что охваченная ужасом толпа опаснее мертвого оборотня.

Эйстейна трясло, явственно был слышен стук зубов. Гутхорм сел на ступеньку престола, стянул с головы голубую шапочку и дрожащей рукой вытер лицо.

– Об-боро-тень… – бормотал он. – Великий Тор! Т-ты кого мне привез? – обратился он к Эйстейну.

– Н-не знаю, – едва выговорил тот. – Эт-то Хель… Хельсинг… п-притащил эту в-ведьму… С-сам бы на ней и женился, тр-троллев сын…

– Великий Тор! – повторил Гутхорм.

Взгляд его упал на золоченую чашу, из которой он успел сделать глоток свадебного пива, а она только собиралась… Еще немного – и он бы поцеловал… свиное рыло.

Переменившись в лице, Гутхорм вскочил, сделал несколько шагов, но далеко отойти не успел – его вывернуло на пол. Потом еще раз.

– В-великий Тор…

Когда желудок опустел, а позывы прекратились, Гутхорм подошел к столу, отыскивая пива или воды.

– А ведь она… да если бы я…

Его плечи передернулись от отвращения при мысли, что он чуть было не лег в постель с хюльдрой.

– Слыхал я такие байки, – подал голос Барквид Мудрый, – что взять в жены хюльдру бывает выгодно. Она приносит мужу много золота, а сама может после свадьбы превратиться в человеческую женщину.

– Ты небось знаешь по себе, – бросил ему Гутхорм. – Но сдается мне, что не спаси меня Тор от этой свадьбы, у меня у самого после брачной ночи вырос бы хвост!

Он сделал несколько шагов к туше свиньи, пронзенной копьем, посмотрел на нее и перевел тяжелый взгляд на хирдманов:

– Принесите какую-нибудь шкуру, заверните ее, увезите куда-нибудь в лес. Там сожгите.

Так закончилась самая странная свадьба в Солейяре. Жители приняли этот случай за недоброе предзнаменование и оказались правы: в ближайшие годы еще три-четыре раза по Раумарики прокатывалась война, окрестные фюльки переходили от одного конунга к другому, пока наконец в Восточном краю не утвердился победитель, сумевший доказать, что кровь богов Асгарда сильнее крови древних великанов.