– Я видела его! Вот это мужчина!

Рагнхильд невольно поднялась на ноги: Дагрун ворвалась в женский покой с таким возбужденным видом, словно узрела божество.

– Кто? Кого ты видела?

– Я уверена – это Сигтрюгг конунг, твой жених! Он так ярко одет, и у него такой меч, и он держится так важно! А сам такой рослый, сильный, краси… Ну, – Дагрун слегка запнулась, – да, пожалуй, красивый. Никто, кроме конунга, не может так гордо держаться. У него такой величественный вид! Вот увидишь, это он!

– Конунгов на свете много. – Рагнхильд старалась не показать, как взволновало ее это известие. – Мало ли кто приехал к отцу на Сигрблот.

– Но мы никого такого не ждали! То есть конунг не ждал, а мы с тобой ждали. Ведь не зря Фрейя послала тебе тот цветок!

Цветок сон-травы пурпурного «кейсарского» цвета Рагнхильд после той ночи сожгла, как полагалось, и с тех пор втайне ждала, когда исполнится предсказание. Прошел месяц, приблизился третий из главных годовых праздников, называемый Сигрблот. В Харальдову усадьбу над Согне-фьордом собирались гости, но все это были люди известные: богатые хольды Согна, кое-кто из «морских конунгов», кто сейчас имел хорошие отношения с Харальдом. И вот под вечер донеслась весть, что к причалам подошло три незнакомых корабля, на переднем стяг с вороном, дружины с полсотни человек. Накануне Сигрблота опасаться нападения не приходилось – никто не посмеет так оскорбить богов, – и Харальд конунг послал людей выяснить, кто это. Пока посланные не вернулись, Рагнхильд продолжала заниматься домашними делами – все хозяйство конунговой усадьбы держалось на ней, – делая вид, будто неведомые гости ничуть ее не волнуют. О своем гадании на пурпурном цветке она отцу ничего не сказала. И вот похоже, тайна ее судьбы сама выплывает на свет…

Дверь из женского покоя в теплый была приоткрыта. До ушей Рагнхильд долетело слово «конунг», и сердце оборвалось от волнения.

– А я что говорила? – горячо зашептала Дагрун. – Это он, Сигтрюгг!

– Рагнхильд! – услышала она хрипловатый голос отца. – Позовите Рагнхильд!

Она направилась в теплый покой – как сделала бы, если бы ничего необычного не ждала. Но внутри ее трясло от волнения – как будто отец прямо сейчас объявит: «Ты выходишь замуж!»

– Я здесь. Ты звал меня, конунг?

– Да, у нас гость! На причале. Говорит, он сын Гандальва из Вингульмёрка, а зовут его Хельсинг. Никогда о таком не слышал. А ты?

– Оооо. – От разочарования Рагнхильд переменилась в лице, но прикинулась лишь удивленной. – Нет… никогда. Это же… в Восточном краю?

– Да, на восточном берегу Вика, дальше уже свеи. Ну, посмотрим, каков он. Я разрешил ему прийти. Приготовь рог. Если тебе нужно сменить платье, я велю, чтобы он подождал снаружи.

Знатному гостю и впрямь пришлось обождать, но он не досадовал, а поглядывал по сторонам, стараясь понять, что здесь как. Крутые горы, огромные, как тучи, чьи склоны издали казались гладкими, как каменная кожа уснувших великанов, поразили его по пути через Согне-фьорд, который сам был величиной с небольшое море: чтобы проплыть его из конца в конец, понадобилось бы несколько дней. От Вороньего острова до устья Согне-фьорда Хельсинг сын Гандальва добирался две недели с лишним, огибая всю землю от Восточного края до Западного. Ему пришлось пройти мимо Вестфольда и Агдира; никто не препятствовал ему в поездке, поскольку между родом Гандальва из Альвхеймара и сыновьями Гудрёда был заключен мир, но цели своего путешествия он никому не открывал. Самоуверенный по внешнему виду, Хельсинг был вовсе не лишен осторожности.

Наутро после встречи с Сванлидой в Камнях Хрольва Сигтрюгг и Хельсинг были не уверены, что им это не приснилось. Но сон то был или явь, услышанное требовало действий. Перед Сигтрюггом оказались сразу две важнейшие задачи: готовиться к войне, чтобы отстоять фюльк Раумарики от посягательств Хальвдана Черного, и посылать в Согн, свататься к Рагнхильд, дочери Харальда Золотой Бороды.

«Эта тролльша хочет твоей погибели! – всплеснула руками королева Оддвёр, услышав наутро, какой совет Сванлида дала ее деверю. – Если Хальвдан Черный собирается взять в жены ту Рагнхильд из Согна, а ты ее перехватишь, да ведь он пойдет на тебя войной, как конунг Льювини на Сигмунда из-за Гьёрдис!»

Это вполне очевидное предположение смутило Сигтрюгга. Но отступить он уже не мог, не роняя себя. «Хальвдан Черный все равно нападет на нас, с невестой или без нее! – ответил он. – Но я не потерплю, чтобы этот наглый юнец так просто получал все, чего пожелает! Норны – не няньки-рабыни, готовые дать ему любую игрушку, стоит ему заныть! Я отниму у него Рагнхильд и вместе с ней удачу – тогда он не получит ничего, ни ее, ни моих земель. Я не буду сидеть и ждать, пока он исполняет все свои прихоти!»

В своей решимости – хотя бы внешне – Сигтрюгг был тверд. Но как решать эти задачи одновременно? До Согна от Вингульмёрка путь неблизкий – дней десять при условии непрерывного попутного ветра, но так не бывает, а значит, не меньше пятнадцати, а то и двадцати. Да в Согне, конечно, придется провести какое-то время – невесту нельзя просто купить, как овцу, быстренько сговорившись, и убраться восвояси. Приближался Сигрблот, праздник принесения жертв за победные походы и хороший урожай летом, а в это время конунг, разумеется, должен быть в своих владениях. Но и отложить сватовство до лета Сигтрюгг боялся: ведь и Хальвдан Черный после Сигрблота, весьма возможно, пустится в тот же путь. Быстрое, за одну зиму и весну, приобретение двух фюльков, уж конечно, подкрепило его самоуверенность, и теперь настырный юнец воображает себя ровней самим асам.

Кому можно поручить поездку в Согн? Требовался человек умный и верный, но такой, кто не очень нужен на поле боя. Сигтрюгг ломал над этим голову, когда Хельсинг вдруг вызвался взяться за дело. Жертвы в Сигрблот будет приносить его отец, Гандальв, а он мог распоряжаться собой, как и всякое лето. Поначалу Сигтрюгг отверг эту мысль: помнил, как ночью в Камнях Хрольва Хельсинг воскликнул, что сам должен жениться на Рагнхильд. И не согласился, пока тот не дал ему клятву на золоте и мече, что не попытается перехватить невесту для себя и сделает все, чтобы ее получил Сигтрюгг.

Приняв эту клятву, Сигтрюгг успокоился. Хельсинг, крупный, сильный и спокойный, с его взглядом исподлобья, выражавшим несколько угрожающее внимание, внушал ему уважение, даже несколько боязливое, даром что был моложе лет на семь. Если уж этот великан, сын королевы-колдуньи Кетильрид, взялся за дело, юный наглец Хальвдан Черный наверняка останется не у дел.

Вот у входа в дом Харальда конунга затрубили рога, вышел управитель и с поклоном пригласил гостя внутрь. Впереди избранных из своей дружины Хельсинг величественно вступил в теплый покой. Одет он был богато и ярко: рубаха красной шерсти, синий плащ с большой золоченой застежкой. Хоть он прибыл за невестой не для себя, однако, как мужчина молодой и неженатый, не мог равнодушно отнестись к девушке, от которой так много зависело. Скрытое волнение сделало его лицо несколько хмурым, чего он сам не осознавал, но умением держаться важно он был одарен с рождения.

Приблизившись к почетному сидению конунга и глянув вперед, Хельсинг воскликнул мысленно: «Йотунова сила!». Было отчего. Всякий прием в доме конунга воссоздает обычаи Асгарда, и те двое, что Хельсинга встретили, делали честь этому дому. Харальд Золотая Борода был не слишком стар – лет пятидесяти. Он выглядел мужчиной в расцвете сил и на высоком резном сидении конунга производил впечатление уверенной властности. Волосы, когда-то светлые, поблекли от седины, но еще пышно стояли над высоким широким лбом с тонкими продольными морщинами. Скуластое продолговатое лицо, длинный нос с вдавленной спинкой слегка искривлен, намекая на былые сражения. Борода, прежде рыжеватая, поседела по краям, только под самым ртом сохранилась еще полоса рыжины. Бороду Харальд заплетал в две косы и украшал золотыми бусинами. Глубоко посаженные серые глаза в ответ взглянули на Хельсинга с хитрым, оценивающим прищуром: ну, что ты за орешек, как тебя раскусить? Лохматые брови его, занавесившие глаза, были подвижны, как два зверька вроде светлой зимней ласки, и слегка хмурились, словно он недоумевает, но намерен разобраться, кто это и зачем здесь.

Едва Хельсинг успел бегло все это оценить, как взгляд его устремился к девушке, что стояла перед сидением отца и держала приветственный рог. Окованный серебром, рог вызвал в памяти Хельсинга собственный, тот, что остался в Камнях Хрольва. Наутро он послал искать, но рога не нашли – видно, Сванлида прихватила с собой. Теперь это воспоминание усилило волнение Хельсинга: образы Сванлиды и Рагнхильд на миг слились в его мыслях, несмотря на все несходство.

Хельсинг увидел девушку чуть ниже среднего роста – перед ним она казалась совсем маленькой, – однако хорошо сложенную, прямой и гордой осанки, как полагается дочери конунга. Она сияла, как цветок в золоте солнечного луча: белая льняная сорочка, поверх нее ярко-красный хенгерок, отделанный узорным шелком и цветным шнуром, золоченые застежки на груди, две нити разноцветных стеклянных бус между ними. Медово-рыжие волосы были зачесаны назад, заплетены в две тонкие косы, заправленные за уши, а основная их часть свободно спускалась ниже пояса. Лицо Рагнхильд на первый взгляд красотой не поразило: правильным чертам недоставало утонченности, нос был курнос и крупноват, но это уравновешивалось высоким лбом. Однако уже второй взгляд смягчал впечатление: в этих чертах отражался ум и приветливость, общий вид был располагающий настолько, что при виде Рагнхильд Хельсинг ощутил облегчение, как будто получил заверение, что там, где эта девушка, все будет хорошо. На Рагнхильд можно положиться, она в любом деле не подведет, это делалось ясно сразу. Ох, если бы такая девушка стала хозяйкой его будущего дома, ничего лучше он не желал бы! Как повезет этому лососю Сигтрюггу, если он с впрямь ее получит!

Но на лице Хельсинга ничего из этих мыслей не отразилось. Слегка поклонившись, он назвал себя и поприветствовал хозяев:

– Здоров будь ты, Харальд конунг, и в духе добром!

Рослый, крупный, тяжеловесный по виду, он смотрел из-под светлых бровей с выражением легкого недоумения и готовности броситься вперед, как лесной вепрь, если осмотр его не удовлетворит. Это выражение было ему свойственно, но сейчас сам предпочел бы иметь более дружелюбный вид. Хоть он ищет здесь жену не для себя, по посланцу судят о женихе, и не сумевший понравиться скорее всего получит отказ.

Не устрашенная этим взглядом, Рагнхильд сделала несколько шагов к Хельсингу. Она повидала множество гостей, ей приходилось приветствовать как добрых людей, так и опасных, и к тому же могучий отец за спиной поддерживал ее храбрость. Держалась она даже увереннее, чем Хельсинг, мало бывавший у других конунгов. Без робости глядя в его важное лицо снизу вверх, Рагнхильд произнесла:

– Доходили до меня вести, – почтительно сказал Хельсинг, – о красоте и мудрости дочери Харальда конунга, и захотелось мне это самому проверить. Вижу я теперь, что те вести были правдивы!

– Рада я, что не напрасно ты проделал столь долгий путь!

Рагнхильд улыбнулась не без тайного лукавства. Вежливость требовала от Хельсинга сказать такие слова, но взгляд его говорил, что ему не пришлось кривить душой, чтобы отдать ей должное.

Приняв «копье коровье», то есть питейный рог, Хельсинг хлебнул из него, потом наклонился и почтительно поцеловал Рагнхильд. От тайного волнения поцелуй вышел неловкий, его усы скользнули по ее щеке, но Рагнхильд приветливо улыбнулась ему и отошла назад к сидению конунга. Харальд пригласил гостя сесть. Как сына королевского рода, Хельсинга проводили на почетное место напротив хозяйского. Быстро оглядевшись, никого похожего на Хальвдана Черного или его посланцев он не увидел и обрадовался: соперников у него пока нет.

Приехав издалека в чужой дом, никто не заговаривает сразу о делах, а учтивый хозяин ни за что не спросит. Как люди ранее незнакомые, Харальд и Хельсинг поговорили о предках, но ближе великанов общих не нашли. Харальд спросил о новостях Восточного края, и вот тогда Хельсинг надолго завладел вниманием теплого покоя.

– Немалые перемены произошли зимой в Восточном краю. Слышал ли ты, Харальд, о Гудрёде Охотнике из Вестфольда?

О Гудрёде Харальд слышал – тот был лет на двадцать старше его и лет сорок назад славился воинственностью.

– Говорили тогда, что Гудрёд – любимец Одина, – сказал Харальд, – и тем досаднее для него должно быть, что умер он такой стыдной смертью, от руки раба, и водворился в Хель.

Голос у хозяина был низкий, неторопливый, немного хриплый, будто сорванный в бою, и звучал чуть-чуть небрежно. И вид у него был величественно-небрежный: будто он повидал в прошлом такое, что теперь уже ни о чем не волнуется.

– Если ты знаешь об этом, – у Хельсинга было чем его уесть, – то любопытно тебе будет узнать, что Гудрёд вышел из Хель и отправился в Валгаллу.

– Это еще как? – Прищуренные глаза Харальд раскрылись шире. – Не слыхал я, чтобы Хель хоть кого-то отчисляла с корабля, раз уж приняла в дружину!

Хельсинг стал рассказывать все с начала – от брака Гудрёда с Асой, его смерти, о том, как юный Хальвдан сын Асы вдруг объявился в Вестфольде, где о нем почти двадцать лет никто не вспоминал. Все это он знал от матери: Кетильрид, пока ухаживала за Гандальвом, выспросила у Хальвдана все, что тот согласился рассказать. О своих семейных делах Хальвдан говорил открыто, но о схватке на погребальном корабле – сдержанно, и в этой части его приключений каждый новый рассказчик давал волю собственному воображению, порой сам того не замечая. Хельсинг обращался в равной мере к Харальду и к Рагнхильд и видел, как серые искренние глаза девушки делаются все больше и больше, а взгляд наполняется изумлением.

– Нелегко поверить, что все это правда, – заметила она. – Уж очень похоже на сагу о юном Сигурде, что убил змея Фафни.

– Сигурд был человеком Одина, – ответил Хельсинг. – А Хальвдан избрал себе иного покровителя. О том говорит его прозвище – Пес Хель.

– Что? – вскрикнула Рагнхильд, переменившись в лице и подавшись к нему. – Как ты сказал?

– Я сказал – Пес Хель, – медленно повторил Хельсинг, видевший, как она вздрогнула. – Тебя это тревожит? Ты уже что-то слышала о этом?

– Н-нет. – Рагнхильд покачала головой, но Хельсинг заметил, как она сцепила руки. – Это так страшно звучит! Разве у Хель есть псы? Должно быть, жуткие чудища!

– Да уж видно, есть. Те, что стерегут ее владения, не позволяя одним уйти, а другим – проникнуть без разрешения. А Хальвдан – особенный пес. Хель дала ему особенный меч. Одно касание его клинка убивает человека и отправляет к Хель, пусть бы даже он держал оружие в руках и бился, как мужчина. Таков был уговор между нею и Хальвданом. Такую плату она наложила на него за то, что отпустила в Валгаллу его отца. Как знак связи с Невестой Мертвых, он носит черную шкуру вепря и черный шлем, да и меч его, полученный от Хель, он держит в черных ножнах.

– О Фрейя, не хотела бы я его повстречать! – вырвалось у Рагнхильд.

Даже Харальд широко раскрыл глаза и поднял брови, слушая это, да и домочадцы смотрели с изумлением и страхом. После этого Хельсингу было легко перейти к той части рассказа, которая его смущала: о поражении его отца в двух битвах с Хальвданом Черным, о пленении Гандальва и о том, как ради освобождения тот признал возвращение в руки Инглингов части Вингульмёрка. По его саге выходило, что во время ночной битвы Гандальв все же сошелся с Хальвданом на поединке, но был сражен одним касанием меча из кургана и выжил только благодаря особой милости дис-хранительниц. И не сказать чтобы он солгал сознательно: люди Гандальва слышали, как Хальвдан призывал его на схватку, а после ранений и болезни у Гандальва все спуталось в памяти. Придя в себя, он не был уверен, кто именно в ночной темноте и сумятице нанес ему раны. «Может быть, это был и Хальвдан», – говорил он поначалу, а при дальнейших пересказах это «может быть» как-то само потерялось, и теперь меч Хель казался самой естественной причиной поражения Гандальва. Никак иначе неопытный юнец не смог бы одержать над ним верх!

Пока Хельсинг об этом рассказывал, выражение глаз Харальда переменилось: удивление сменилось настороженностью.

– Надо думать, Гандальв конунг теперь озабочен поиском союзников, чтобы вернуть свои земли… – заметил он неторопливо, но весомо, приглашая Хельсинга высказаться.

– Союзников для войны с Хальвданом? Как сказала бы моя мать, поздно чинить сеть, коли рыба ушла. Мой отец заключил с Хальвданом мир и поклялся на тинге, что не будет пытаться силой отбить эти земли назад. И за нас тоже, за меня и братьев.

– А! – Харальд с явным облегчением откинулся на спинку сидения. – Я уж подумал, ты приехал просить у меня людей в войско.

– Этого я не намерен делать.

– И что же – вы в самом деле смирились с потерей? Неужели такая мудрая женщина, как твоя мать, не придумала чего-нибудь?

– У нее есть одна затея. Мы подумываем выдать за Хальвдана мою старшую сестру, Альвхильд, и заключить уговор, что эти земли будут считаться ее приданым и оставаться в ее владении. Так было с этими землями, когда их получила тетка моего отца, Альвхильд дочь Альварина.

– И что – он согласен?

– Сколько я знаю, он пока не думает о женитьбе. – Тут Хельсингу пришлось слегка покривить душой, но он не солгал в том, что от женитьбы на Альвхильд Хальвдан отказался. – Говорит, что еще слишком молод и недостаточно прославлен для хорошего брака.

– А что говорит твоя сестра? – живо спросила Рагнхильд. – Неужели она согласилась бы выйти за такого человека? Вы же не станете принуждать ее? Я бы умерла, если бы мне навязали такого жениха!

– Это благоразумно, – кивнул Хельсинг. – Трудно ждать, что от человека, поступившего на службу к самой Хель, будет хорошее потомство.

– Ну уж тебе, Рагнхильд, бояться нечего! – крикнул мужчина их числа сидящих вокруг Харальда. – Пусть этот Пес Хель только сунет сюда свой нос – мы ему живо обломаем зубы!

Несколько голосов поддержали его, поднялся шум: все выражали готовность защитить дочь конунга от нежеланных женихов, причем Хельсинг сразу отметил небескорыстие этой готовности: приближенные Харальда явно считали девушку своей собственность, к которой они и близко не подпустят чужаков. Хельсинг осведомился у Харальда, кто эти отважные мужи, и тот назвал их имена: Гудольв Клинок, Ильфус Береста, Биртинг Зима, Фьольвар Лихой, Хроккель Ураган, Кари Разноглазый… Хельсинг не запомнил с первого раза, где кто, но внешность этих людей ясно говорила, кто они такие. Лет им было на вид от тридцати до пятидесяти; их отличали шрамы на обветренных лицах, веселые безжалостные глаза, множество колец и браслетов из серебра и золота, разные амулеты – звериные зубы, клыки и кости, камешки с дырой – «глаз Одина», маленькие литые из бронзы фигурки богов, подвешенные к поясам. Длинные волосы, заплетенные в причудливые косички: обращение к норнам и их судьбоносным нитям – все выдавало «морских конунгов», предводителей корабельных дружин, привыкших искать добычи и славы на морях и на чужих берегах. Таких людей нечасто встретишь в доме конунга, и Хельсинг было удивился про себя, что они тут делают, а потом понял: они собрались на жертвенный пир, чтобы обеспечить себе удачу в походах этого лета. В горных, каменистых фюльках Западного края, как он знал, пахотные земли и пастбища куда хуже, чем в Восточном, прожить одним хозяйством трудно, и младшие сыновья всякого бонда отправляются в море, оружием добывать богатство под началом самого знатного и удачливого из них. В своем родном фюльке они не грабили и не хватали пасущуюся скотину, поэтому Харальд конунг имел с ними хорошие отношения; порой они даже защищали берега Согна от им подобных. Держались они дерзко, вызывающе, показывая, что хоть и сидят за столом конунга, ему не подчиняются.

Дождавшись случая подать голос, «морские конунги» заговорили все разом, перебивая друг друга. Осыпали насмешками сосунка Хальвдана, принялись вспоминать, кто где отличился, и полностью завладели разговором. Наперебой хвалились подвигами, рассказывали, где кого одолели войском или поединком, какую добычу брали… Хельсинг заметил, что обращаются они как к нему – новому здесь человеку, – так и к Рагнхильд. Она слушала все это с привычно невозмутимым видом, но Хельсингу померещилась в ее серых глазах тайная тоска. Да неужели кто-то из этих удальцов – или все они? – мечтают получить в жены дочь конунга? Осененный этой мыслью, Хельсинг бросил вопросительный взгляд на Харальда, и ответный взгляд сказал ему: они поняли друг друга.

Тем временем подоспела еда, пир начался по-настоящему. Главный жертвенный пир ожидался только завтра, в здешнем медовом зале близ святилища, но и сегодня все веселились, уже видя лето на пороге. Двери дома стояли открыты, ветер нес запах свежей зелени и близкого моря.

Тайком наблюдая за Рагнхильд, Хельсинг видел подтверждение своих догадок. Она управляла челядью, подававшей на стол, сама подливала пива знатным гостям – Хельсингу и «морским конунгам». Всем она улыбалась ровно, строго и приветливо, никого не выделяя. Харальду не позавидуешь, отметил про себя Хельсинг. Вздумай кто-то из них посвататься, конунг ему откажет: такой брак уронит Рагнхильд. Но отвергнутый сочтет себя оскорбленным, а за ним и все они. Объединись трое-четверо из них против Харальда – ему худо придется, особенно если они не дадут времени собрать войско, а у них дружины всегда при себе. Хорошо вооруженные, опытные и отважные. Они все из тех людей, что говорят: «В Валгалле для нас уже накрыто» и не дорожат жизнью. Война с ними обошлась бы Харальду слишком дорого и не принесла бы прочного успеха. Единственное спасение – подогревать их соперничество между собой, чем он, как видно, и занят. Но объявись тут настоящий жених для дочери конунга – ему придется отбивать ее у этой волчьей стаи. Хельсинг не так чтобы смутился, но отметил: может, потому Рагнхильд все еще здесь, хотя лет ей для девушки немало, могла бы выйти замуж лет шесть, а то и восемь назад.

И еще подумал: свататься к ней надо летом, когда эта стая разбежится по морям от Бьярмии до Франкии и никого из них не будет в родном фьорде. Подходящего случая ждать недолго.

– Завтра последний раз, когда мы пируем под закопченной крышей! – провозгласил под конец кто-то из них, не то Ильфус Береста, не то Хроккель Ураган. – От следующего утра и до пиров Зимних Ночей кровлей нам будет служит широко-синее небо, а домом – наши корабли. Сегодня мы благодарим Харальда конунга и молодую госпожу Рагнхильд, а когда мы снова войдем в этот дом, то достойно вознаградим за гостеприимство.

– Если к тому времени не очутимся в Валгалле!

– Если не призовет нас более важный господин, чем любой конунг!

– Если не поманит к себе более пылкая дева, чем…

На этом кто-то дал кому-то затрещину, и двое, сцепившись, покатились по полу в драке.

Харальд конунг поднялся, не дожидаясь конца веселья, и направился к спальному чулану. Рагнхильд уже скрылась в женском покое, но управитель с челядью остался следить, чтобы буйные гости не сожгли дом.