– Сам он себя теперь называет Хальвданом Черным. Но мой отец его прозвал Пес Хель.

– Пес Хель? – Сигтрюгг в изумлении поднял брови. – Это что еще за зверь? Я не слышал.

– Он говорит, что сама Хель дала ему прозвище Черный, – повторил Хельсинг. – Он говорил с ней. А Пес Хель – это имя того меча, который он вынес из могилы Гудрёда. Мать сказала, что если Хель с кем говорила, то он на всю жизнь останется ее человеком. Так что Пес Хель – это сам Хальвдан. Понимаешь?

– Ну… понимаю.

Однако Хельсинг ясно видел по недоумевающему взгляду Сигтрюгга: ничего-то он не понял. Вздохнул: Сигтрюгг парень отважный и недурен собой, но соображает туговато.

Сам Хельсинг, второй сын Гандальва, был достаточно умен, чтобы не дать воли негодованию и обиде. Было ему немного за двадцать, но благодаря высокому росту, плотному сложению и крупным чертам полноватого лица он казался старше. Способствовали тому и уверенные повадки – это в нем было от отца. Хельсинг никуда не торопился, но везде успевал. Из трех сыновей он сильнее всех лицом походил на мать, королеву Кетильрид – ему, мужчине, такие тяжеловесные грубоватые черты шли, – только длинные волосы и брови у него были светлыми, а бородка рыжеватой. Ему же Кетильрид доверяла больше, чем троим прочим мужчинам в семье, не исключая и самого Гандальва.

Хельсинг и Сигтрюгг беседовали в Хрингисакре – усадьбе конунгов Хейдмёрка на восточном берегу озера Мьёрс. Хейдмёрк лежал севернее Вингульмёрка; чтобы попасть туда от Вороньего острова, нужно было плыть сперва вверх по реке Раум, через фюльк Раумарики, из нее в Верму, а потом выйти в длинное озеро Мьёрс. Здешние горы, довольно пологие, исполинскими мягкими волнами перетекавшие одна в другую, густо поросли елями и соснами, отчего были зелеными во всякое время года. Теперь, когда снег уже сошел, они выглядели приветливо, только каменистые поляны на склонах еще желтели прошлогодней травой, а из нее, словно кости, выступали длинные светло-серые выступы скалы. От двери конунгова дома была видна вода озера – вернее, одного из двух «рогов» длинного озера, протянутых на север и больше похожих на протоку, а за ней – такие же пологие бледно-зеленые горы. На самой крупной возвышенности округи стояло святилище Улля – местные жители именно его издавна почитали за верховного бога. На камне в святилище лежало «кольцо клятв»[29], и по святилищу вся местность получила название Хрингисакр – Поля Кольца. В усадьбе Хрингисакр по большей части жил старый конунг Эйстейн Могущественный, а после его недавней смерти владыкой земель и святилища стал его старший сын, тоже Эйстейн. Второму сыну, Сигтрюггу, с некоторых пор принадлежал фюльк Раумарики – он лежал между Хейдмёрком и Вингульмёрком, – и обычно он жил там, но на Дистинг приехал к брату, чтобы вместе принести Уллю жертвы за победу летних походов и урожайный год.

Здесь их застал Хельсинг – Гандальв и Кетильрид прислали самого толкового из сыновей рассказать о последних событиях.

– Я ведь о нем слышал, о молодом Хальвдане, – сказал Сигтрюгг. – У вас в усадьбе Крокерёй. Приходила некая дева, отец наверняка тебе рассказывал.

Хельсинг угрюмо кивнул: рассказывала. Только ей не очень-то поверили, пока корабли с дружиной Хальвдана не подошли к Вороньему острову. Кто мог подумать, что какой-то мальчишка окажется таким дерзким и удачливым!

– А теперь мы узнали от него самого. До этой зимы о нем никто и не слышал, а теперь гляди – у него в руках три фюлька! Агдир, Вестфольд и Вингульмёрк! Иные до седых волос и половины не имеют!

– Но он ведь хотел отдать Вингульмёрк Олаву? – удивился Эйстейн конунг. – Ведь ваша тетка, что была замужем за Гудрёдом, – мать Олава, а не Хальвдана?

– Хотел. Он так говорил. Но когда отец рассказал на первом тинге, что приданое Альвхильд возвращается к ее сыну, бонды сказали: если Хальвдан одержал победу, то и подчиняться мы будем ему. А не тому, кто сидел дома с женщинами.

– Йотунова сила! – Сигтрюгг вытаращил глаза.

– И на втором тинге то же самое. Бонды сочли унизительным подчиняться тому, кто даже не выходил на поле боя. Так что они принесли клятвы Хальвдану, а не Олаву.

– Так может, теперь он рассорится с Олавом, если нарушил обещание отдать ему эти земли?

– Едва ли Олав посмеет с ним ссориться. – Хельсинг почесал бородку. Он старался держаться равнодушно, но не мог прогнать хмурую тень с лица, разговаривая о таких унизительных для его рода делах. – Именно потому, что ему нечего делать на поле против Хальвдана. У того ведь меч их отца, побывавший в Хель. А если он побывал в Хельхейме и вернулся живым… Мать говорит, сама Хель послала его за новой добычей, и связываться с ним ни у кого нет охоты. Говорят, кого коснется его меч, тот попадет к Хель, а не к Одину, пусть даже погибнет в битве. Потому он и зовется Псом Хель, что относит добычу ей, как всякий пес хозяину.

– О Фригг! – в испуге охнула Оддвёр, жена Эйстейна.

– Ну, если его отец раздобыл себе жену, убив ее отца и брата, а мать Хальвдана убила его отца, то чего же еще ждать от такого человека! – воскликнул Эйстейн. – Для Хель он самый подходящий слуга!

– Он вырвал из ее владений Гудрёда и отправил в Валгаллу, а сам служит Хель вместо него. И мой отец велел тебе передать, – добавил Хельсинг, – теперь земли Хальвдана Черного граничат с Раумарики. Как знать, не сочтет ли он, что незачем останавливаться, раз уж все так хорошо идет?

– Как бы узнать, что он на самом деле собирается теперь делать? – Сигтрюгг беспокойно заерзал, осознав, что потери земли и унижение Гандальва вот-вот могут стать и его собственными бедами. – Если он одолел вашего отца, то его, пожалуй, стоит опасаться, а?

– Не знаю. Это надо уметь видеть будущее. У вас нет при святилище толкового предсказателя?

– Оддвёр! – окликнул Сигтрюгг свою невестку. – Нет ли у тебя какой старухи, которая могла бы вызвать духов и выспросить у них про наше будущее?

– С тех пор как Скага умерла, я не слышала, чтобы кто-то успешно заклинал духов. – Оддвёр покачала головой.

Это была очень худощавая женщина с продолговатым лицом, с кожей такой тонкой и бледной, что сквозь нее, как говорил Эйстейн, видно движение крови. Из ее детей выжили четверо – три мальчика и девочка. Пятилетняя Элдрид, рыженькая и приятно пухленькая, сейчас слушала, вытаращив глаза и держать за материнское платье.

– Обождите, может, эта ваша белая дева снова придет, – хмыкнул Эйстейн.

В лице у братьев виднелось сходство, но Эйстейн был плотнее и к тому же рыжеволос.

– А если не придет? – с досадой ответил Сигтрюгг. – Ты бы не смеялся, брат. Если этот Пес Хель явится сюда, то вслед за моими землями пострадают и твои!

– Так попробуйте ее позвать.

– Позвать? Откуда нам знать, где она? Она ни слова не сказала о том, где живет и где ее можно застать.

– Брат, подумай сам! – При Хельсинге Эйстейн постеснялся назвать младшего недоумком. – Судя по вашим рассказам, она такой же человек, как я – валькирия. Она из Внешней Ограды! Из Йотунхейма, скорее всего. Вот оттуда и надо ее звать!

– Ты так говоришь, будто можно туда послать раба с вестью.

– Как ты собираешься править в Раумарики, если не умеешь таких вещей? Ступайте к Камням Хрольва, там вылейте наземь меда и позовите ее.

– Что такое Камни Хрольва? – спросил Хельсинг, очень внимательно слушавший.

– Знаешь сагу о конунге Торри?

– Кто же ее не знает? Все роды конунгов Восточного и Западного края ведутся от него, и наш тоже – от его внука Раума.

– Тогда ты должен помнить: когда его сыновья искали свою сестру Гои, где они ее нашли?

– Где? – Хельсинг призадумался. – Да в Хейдмёрке же!

Он огляделся, будто думал увидеть дочь древнего великана-прародителя где-то поблизости, на женской скамье. Хотя, пожалуй, девушка из семьи первых поколений великанов уперлась бы головой в кровлю в доме потомков, которые за прошедшие века значительно уменьшились в размерах.

– Правильно, в Хейдмёрке, – подтвердил Эйстейн. – А похитил ее кто? Хрольв из Горы, здешний конунг. Его отцом был Свади, йотун с севера, а матерью – Асхильд, дочь Эйстейна конунга. Мы все тут – их потомки. А сам Хрольв из Горы похоронен в каменном корабле, он-то и зовется Камни Хрольва. Он возле святилища, и мы в нем приносим жертвы нашим предкам-йотунам. Думаю, если вы позовете вашу пророчицу, она услышит. Но уж что будет дальше – я не отвечаю!

– Тебе это нужно не меньше, чем нам! – возмутился Сигтрюгг. – Ты, Эйстейн, конунг Хейдмёрка, тебе было бы более уместно…

– Да ладно тебе! – остановил приятеля Хельсинг. – Мы не дети, справимся сами. Пусть только госпожа Оддвёр прикажет дать нам кувшинчик меда.

– Ты уверен? – тревожно спросила Оддвёр, пока черпала ковшом меда из бочонка и наливала в кувшин. – Это может быть опасно. Когда зовешь Йотунхейм, никогда не знаешь, что откликнется.

По первому впечатлению Хельсинг показался ей человеком грубым, самодовольным и некрасивым, но за несколько дней она к нему смягчилась, когда разглядела, что он неглуп, не теряет самообладания и всегда знает, что делать, а его уверенный вид вовсе не означает самодовольства.

– Лучше сделать что-нибудь, пусть даже опасное, чем сидеть сиднем, дожидаясь, пока опасность сама тебя найдет. Если мы до утра не вернемся, значит, нас йотуны унесли.

Это Хельсинг проговорил с мрачной уверенностью, и Оддвёр не посмела ничего ответить.

Проходя к двери, Хельсинг услышал, как семилетний сын Эйстейна, Фроди, шепнул своей сестре Элдрид:

– Ух ты, они пойдут в Йотунхейм искать тетю Мальфрид!

– Их там съедят, да? – в восторженном ужасе ответила Элдрид. – Они больше не вернутся, как она?

– Вы и впрямь… поосторожнее, – хмурясь, сказал Эйстейн, провожая их. – Но если что, кланяйтесь Мальфрид от нас.

Велев оседлать коней, Сигтрюгг и Хельсинг вышли во двор. Луна уже начала убывать, но еще светила ярко, давая достаточно света.

– К полуночи как раз доедем! – буркнул Сигтрюгг, глянув на небо; весь вид его выражал твердую решимость сделать то, чего никак не хочется делать.

– Кто такая Мальфрид? – спросил Хельсинг, когда они выезжали со двора. – Или это любимая сказка твоих племянников?

– Мальфрид – наша сестра, – неохотно пояснил Сигтрюгг. – Была у нас такая. Самая старшая, первый ребенок у отца.

– И что с ней сталось?

– Лет двадцать назад мы собирались выдать ее за Сигурда Оленя из Хрингарики. Мы все поехали к нему на Тюрифьорд, в Олений Дом, свадьба была очень пышная. Когда начали танцевать с факелами, Мальфрид стала вести себя очень странно. Она кружилась, будто танцует с кем-то, и разговаривала с кем-то, но кто с ней в паре – никто не видел. Уж верно, это был не Сигурд, он сам ничего не понимал. Так она танцевала, танцевала, уже и Сигурд пытался ее остановить, но не мог поймать. А потом она исчезла. Танцевали на пустыре перед усадьбой, там твердая земля, во все стороны далеко видно – до самого озера и гор, – и она как сквозь землю провалилась! Некуда ей было деваться, и все же она исчезла.

– Искали? – с живостью спросил Хельсинг.

– Обыскались! – с усталой насмешкой Сигтрюгг махнул рукой. – Обшарили все горы и пещеры. Сигурд Олень искал ее целых три года. Добрался до Дании и там нашел эту Тюррни – женился на ней.

– И так вот больше ничего и не узнали?

– Узнали! – Сигтрюгг вздохнул и даже зарычал на выдохе. – Не хотелось бы об этом говорить… Но лучше тебе и правда знать, раз уж мы с тобой едем стучать в ворота Йотунхейма.

– Ого! – Хельсинг с насмешливым уважением покрутил головой, ожидая чего-то невероятного.

– Это она, Тюррни, узнала. Видела ее. Она, знаешь ли, умелая лекарка и повитуха. Однажды за ней среди ночи пришел какой-то… ну, она подумала, что человек, но быстро поняла, что он такой же человек, как она сама – богиня Скади. Ну, проще говоря, это был йотун. Здоровенный и страшный. Он притащил ее в какой-то огромный дом, там его жена рожала. И это была наша Мальфрид.

– Родила?

– Да. Тюррни помогла ей, но сама едва выбралась живой оттуда. Сигурд Олень потом приезжал к нам, рассказывал. Чтобы мы знали, проще говоря.

– Стало быть, твоя сестра с племянником живет в Йотунхейме! – Хельсинг просвистел, выражая не то зависть, не то сожаление о таком родстве.

– Уж лет пятнадцать о них ничего не слышно. Но для Йотунхейма это разве срок?

Дальше ехали молча. Сигтрюгг показывал дорогу. Позади двух конунгов ехал слуга, осторожно держа кувшин меда. Впереди показалась возвышенность с храмом Улля; он считался очень древним, стоящим здесь от начала времен, но на самом деле украшенное резьбой деревянное здание было довольно новым, построенным взамен старого, обветшавшего. С северной стороны от него располагались Камни Хрольва – вот они и впрямь стояли здесь уже тысячу лет. Серые ноздреватые бока их были расцвечены причудливыми узорами желтоватого лишайника.

Впервые увидев Камни Хрольва с пригорка, Хельсинг невольно присвистнул. Сооружение и днем-то заставило бы любого разинуть рот, а при свете луны внушало и ужас, и благоговение. Около полусотни валунов, каждый высотой в человеческий рост, были выстроены в виде исполинской лодки. Шире в середине, лодка сужалась к «носу» и «корме», отмеченным более крупным камнями-«штевнями». Валуны стояли не вплотную, между ними оставались промежутки, что придавало всему сооружению сходство не столько с кораблем, сколько с зубастым ртом некоего существа, полностью зарытого в землю и выставившего на поверхность пасть – чтобы сомкнуть ее, если покажется добыча. «Как будто там ждет сам Фенрир Волк! – мельком подумал Хельсинг. – Или Нижний Змей».

Здесь похоронен Хрольв из Горы! Если валуны очерчивают его могилу, то тело было длиной шагов пятьдесят! Ничего не скажешь, великан! И где-то под слоем земли и сейчас еще лежат окаменевшие кости… Хельсинг будто увидел этот скелет, занявший все внутреннее пространство каменного корабля, и содрогнулся. Хрольв из Горы не встанет, не услышит, но, даже мертвый тысячу лет и невидимый, внушал жуть.

Однако вслух Хельсинг ничего не сказал и постарался сохранить невозмутимость. Быть храбрым человеком – значит не позволять страху управлять тобой.

Шагов за двадцать до камня-«носа» всадники остановились и спешились. Слуга остался держать коней, а Сигтрюгг взял у него кувшин меда и направился к носу корабля. Ему очень не хотелось идти туда первым – шел бы Хельсинг, с его каменным лицом! – но долг хозяина этих мест толкал его вперед.

– Да защитят нас могучие асы! – воззвал Сигтрюгг, подняв глаза к луне.

Вокруг нее бродили тучи, позади них угадывалась каменная стена Асгарда. До богов было так далеко, а вот мрачный Йотунхейм казался пугающе близким.

Но отступать поздно. У обоих мужчин, стоявших сбоку от «носа» каменного корабля, было чувство, что пустые мертвые глаза Хрольва из Горы их уже увидели. Земля внутри, в прошлогодней траве, ничем не отличалась от такой же земли за пределами череды валунов, но нечто без глаз наблюдало оттуда за отважными людьми. Лунный свет будил его, как солнечный будит все живое.

– Пошли! – шепнул Хельсинг, напрягая челюсти, чтобы не выдать себя стуком зубов.

Один за другим они прошли в промежуток между валунами и очутились «на палубе» каменного корабля. Огляделись. Было пусто, никакого движения, но они делали каждый шаг с чувством, что вот-вот земля разверзнется под ногами. Хельсинг вынул из-за пояса питейный рог, по краю и на кончике окованный серебром. Протянул его Сигтрюггу, и тот наполнил его медом из кувшина. Поставил кувшин на землю и взял рог обеими руками.

– Давай ты!

– Сам говори! Здесь ваше святилище, и ты ее видел. А я про нее только слышал.

Перед выездом из дома хрупкая королева Оддвёр научила их, как следует призывать жителей Йотунхейма. Трудность была в том, что они слишком мало знали о той, кого хотели вызвать.

– Славься, Сванлида! – начал Сигтрюгг. – Славься, по воле своей приходящая из ночи!

Поначалу голос его был тих – как будто он и хочет быть услышанным, и боится этого, – и дрожал, но слово за слово окреп. Хельсинг повторял за ним своим низким голосом, тоже негромко, но куда более уверенно.

– Призываем тебя! Дочь камня, дочь тьмы, дочь зимней вьюжной ночи! Могучая в Йотунхейме, дочь древних исполинов! Белая как снег, с очами жаркими, как янтарь! С сердцем, жаждущим мести и пылающим раскаленным углем! Стремительная как ветер, неудержимая и всепобеждающая, как метель! В прядях волос твоих – снеговые вихри! Голос твой – рокот бури над кровлей! Из ночи приходишь ты, принося смертным важные вести! Мы призываем тебя: войди в Камни Хрольва, принеси нам знаки нашей судьбы! Открой нам волю норн! Приди, распусти по ветру метельно-белые косы твои! Приди, Сванлида, поведай нам истину! Приди, дочь, мстящая за отца. Несущая на груди своей знак гнева и мести! Приди в этот каменный круг, о Сванлида! Приди!

– Приди! – трижды повторил за Сигтрюггом Хельсинг.

Вслед за тем Сигтрюгг отпил из рога, передал Хельсингу, тот тоже отпил, вернул ему. Сигтрюгг вылил часть меда на землю, передал Хельсингу, тот вылил остаток.

И… Не успели они поднять головы, как нечто весьма увесистое сбило их обоих с ног!

Катясь по каменистой земле, мужчины невольно закричали от испуга и неожиданности. В темноте казалось, на них обрушились сами камни Хрольвова корабля, да все сразу. Хельсинг, более увесистый, упал на Сигтрюгга – последнему и впрямь было не позавидовать. Но и Хельсинг ощутил удар – что-то тяжелое и жестко-мохнатое катилось по земле вместе с ним. Сквозь собственный крик и шум падения они расслышали пронзительный звериный визг, а что-то очень твердое ударило Хельсинга по бедру с силой лошадиного копыта. Что-то вроде жесткой кисти хлестнуло прямо по лицу.

Свалка продолжалась несколько мгновений. Потом Сигтрюгг и Хельсинг замерли на земле, свернувшись в комок и ожидая гибели. Но больше никто их не трогал. Зато рядом послышался стон.

– К-кто здесь? – хрипло окликнул Хельсинг.

– Оооо… Матерь Ангрбооода! – хрипло простонало в ответ.

– Кто ты? – Хельсинг встал на четвереньки, пока не имея сил подняться на ноги.

– Это я… Сванлида. Вы… призвали меня… могучие славные мужи… Вы… совершили… великое деяние…

Хельсинг выпрямился. Стоя на коленях и потирая ушибленное бедро, вгляделся, но сумел лишь различить шагах в пяти от себя нечто живое – оно проворно юркнуло в густую черную тень под валуном, не дав себя рассмотреть.

– Сва… Сванлида? – донесся дрожащий голос Сигтрюгга; судя по всему, тот пластом лежал на земле.

– Это я, – ответил глухой голос из тени. – Великая беда приключилась со мной. А виной ее все он же – Хальвдан Черный, Пес Хель.

Сигтрюгг и Хельсинг разом вздрогнули – об этом человеке они хотели узнать, и его же имя услышали.

– При нем есть один мерзкий колдун, бывший любовник его матери-ведьмы, – продолжал голос. – В тот день, когда Гандальв конунг бился с Хальвданом на Вороньем острове, он наложил на меня свои чары и потому я не смогла принести Гандальву победу. Те чары вынудили меня вернуться в Йотунхейм и не выпускали обратно. Не знаю, не пришлось бы мне просидеть там до самого Затмения Богов, если бы не вы, храбрые мужи! Вы своим призыванием помогли мне разбить оковы чар и выйти в Среднюю Ограду! Благодарю вас! Там у вас… в кувшине ничего не осталось?

Преодолевая боль от ушибов, Хельсинг и побрел к тому месту, где оставил кувшин. К счастью, тот не опрокинулся, и в нем нашлось еще несколько глотков меда, не поместившихся в рог.

– Вот. Рога не вижу! – Хельсинг оглядел землю, но в пятна лунного света рог не попал.

– Давай сюда! – Невидимая силы вырвала кувшин у него из рук.

В тени под валуном послышались такие звуки, будто кто-то торопливо и не слишком опрятно заглатывает питье.

– Ну вот, теперь получше! – Раздавшийся вслед за тем женский голос звучал совсем иначе: более уверенно, легко и звонко. – Не все чары разрушены: они еще скрывают от ваших глаз мой вид и придают облик какого-то чудовища! – В голосе послышалась обида и возмущение. – Может, кто-то из вас меня поцелует? Это поможет мне обрести былую красоту.

Это предложение оба героя встретили каменным молчанием. Целоваться с чудовищем из Йотунхейма, да еще и неизвестного облика, никого не тянуло.

– Ну ладно, – вздохнула их невидимая собеседница. – А ведь ты не отказался бы, Сигтрюгг конунг, когда я приходила к вам с Гандальвом в моем истинном облике, да?

«Правда», – мелькнуло в мыслях у Сигтрюгг, но подтвердить вслух он не посмел.

– Ты откроешь нам… чего стоит опасаться? – прохрипел Хельсинг, вспомнивший, зачем они затеяли это призывание. – Хальвдан Черный… Он опасен для нас?

– А вы сомневаетесь? Клянусь бородой Трюма Старого – во всей Средней Ограде нет никого опаснее для вас, чем Пес Хель!

Сигтрюгг и Хельсинг разом вздрогнули. Пока они слышали это прозвище – то есть Хельсинг слышал – от самого Хальвдана, это можно было счесть бахвальством. Но когда его повторила гостья из земли исполинов, оно приобрело отзвук небесного рога, возвещающего погибель мира.

– Что… что он задумал? – Судя по голосу, Сигтрюгг сел на земле, но встать на ноги пока не решался.

– Завладев Вингульмёрком, он задумается и о том, чтобы завладеть Раумарики. Но есть способ предотвратить потери.

– Правда?

– Только тебе придется потрудиться, Сигтрюгг конунг. Помнишь, в первую нашу встречу я предрекла тебе хорошую женитьбу?

– Что? – Сигтрюгг усомнился, хорошо ли расслышал.

Вот о чем он сейчас не думал, так это о женитьбе.

– Время ли жениться, когда вот-вот грянет новая война!

– Если ты сделаешь все, как я скажу, ты избежишь войны по выбору Хальвдана и сможешь сам напасть на его, когда пожелаешь.

– О чем ты говоришь? – спросил Хельсинг.

– Хальвдан Черный действует не вслепую. О, Пес Хель четко держит след своей судьбы! В эту зиму он впервые справлял Йоль как конунг Агдира, и ему было сделано предсказание. Ему предрекли, что удача его не покинет, что он завоюет многие земли в Восточном и Западном краю, что род Инглингов со временем будет править от Агдира до Халогаланда и навсегда займет первое место, истребив всех прочих потомков конунга Торри, – при одном условии…

– Каком? – в один голос выдохнули Хельсинг и Сигтрюгг.

Ведь если Восточным и Западным краем завладеют Инглинги, потомки Хальвдана, – значит, их собственные роды сгинут!

– Тот его сын, что истребит половину других конунгов, будет носить имя Харальд и родится от женщины по имени Рагнхильд. Разумеется, она будет дочерью конунга. Сейчас в Восточном и Западном краю есть только две дочери конунгов с таким именем. Одна из них – еще маленькая девочка. Вторая – взрослая дева, давно ожидающая жениха. Она – дочь Харальда Золотой Борода из Согна. Харальд не выдает ее замуж, потому что она единственная выжила из его детей и он не хочет с ней расставаться. Ее муж получит Согн, когда умрет Харальд. Ты должен как можно скорее к ней посвататься, Сигтрюгг конунг.

– Я? Посвататься? Но почему?

– Да как же ты не понимаешь? – с досадой упрекнула его темнота под валунами. – Если Пес Хель не получит эту невесту, он лишится удачи. У него не будет сына, который захватит все земли вокруг. Ты спасешь от будущего истребления не только себя, но и всех потомков Торри и Хальвдана Старого. А Харальд из Согна поможет тебе в борьбе с Хальвданом нынешним. У них в Западном краю много воинственных мужей, привыкших искать добычи и славы в чужих землях. Они охотно поддержат тебя, и скоро уже твои владения будут простираться до самого Рогаланда на западе и Хрингарики на севере. А в придачу ты получишь прекрасную жену, красивую, разумную, умеющую сказать приветное слово!

– Да… Захочет ли она? – буркнул Сигтрюгг, не столько воодушевленный, сколько смущенный этими видами на будущее.

– Захочет! – хохотнула тьма. – Об этом я уже позаботилась. Еще ни разу не увидев тебя, рыжеволосая Рагнхильд уже мечтает о встрече! Да и почему бы ей не захотеть? Ты равен ей знатностью рода, вы с братом владеете двумя фюльками, ты молод, отважен, хорош собой! Для любой знатной девы ты завидный жених, Сигтрюгг конунг. А чтобы рыбка не сорвалась, я дам тебе золотой крючок. Твоя свадьба так же надежна, как эти камни! Только не медли.

– Но что если… этот проклятый пес…

– Э, постой! – перебил его Хельсинг. – Почему это он? Это я должен жениться на ней! Хальвдан уже ограбил мой род, за мной первое право мстить ему! Нам с отцом пригодится помощь Харальда из Согна, чтобы отвоевать назад Вингульмёрк! А тогда, если нам это удастся, Сигтрюгг сможет спать спокойно – его Раумарики и тем более Хейдмёрк будут в безопасности!

– А как же я? – При появлении столь решительного соперника Сигтрюгг враз отбросил колебания.

– Ты женишься на Альвхильд, моей сестре. Так и хотела моя мать. И та часть Вингульмёрка станет ее приданым, как у нас в семье принято.

– Нет, нет! – Уверенный голос Сванлиды пригасил готовый разгореться спор. – Сожалею, Хельсинг, но ты опоздал.

– Ничего я не опоздал! Он же еще не сватался!

– Твой отец, Гандальв конунг, уже заключил с Хальвданом договор и подкрепил клятвой на тинге, что земли переходят во владения сыновей Гудрёда. Вам поздно пытаться их вернуть. Старый Харальд не станет поддерживать нарушителя клятвы. Единственная надежда вернуть те земли в ваш род – отдать Альвхильд в жены Хальвдану Черному. Или убить его. А Сигтрюгг конунг пока не связан с Хальвданом никакими мирными клятвами. Это несет и опасность, и надежду истребить его. Принимайся за дело немедленно, Сигтрюгг конунг. До Согна путь неблизкий. Выбери самый лучший корабль, самых надежных людей, и пусть они отравляются в путь как можно быстрее. Иначе Пес Хель вас опередит, и все ваши преимущества перейдут к нему. Рассчитывай на меня, я обеспечу тебе успех. Клянусь бородой Старого Трюма! А теперь ступайте.

– Ты больше не окажешься заключена в Йо… в твоей стране? – неуверенно спросил Сигтрюгг.

– Постараюсь больше не попадаться на глаза тому колдуну. Враги наши сильны, но нас им не одолеть! Прощайте.

Сигтрюгг наконец поднялся на ноги, и вдвоем с Хельсингом они вышли за пределы каменного корабля. Перевели дух – за чередой камней казалось теплее, и воздух словно посвежел. Не смея обернуться, они прошли к своим лошадям. Кряхтя от боли в ушибленном бедре, Хельсинг вслед за Сигтрюгг поднялся в седло, и они тронулись прочь, к усадьбе Хрингисакр. Про кувшин и упавший на землю рог даже не вспомнили.

Когда стук копыт затих вдали, из тени под валуном послышалось оханье, и на лунный свет выбралось некое существо. Сложением оно было как низкорослая, коренастая женщина, но лицо больше напоминало кабанью морду. Вместо одежды на ней была накинута кабанья шкура, а вместо ног из-под шкуры торчали острые кабаньи копытца. Позади волочился длинный тонкий хвост с кисточкой на конце. Тем двоим повезло, что гостья из Йотунхейма успела спрятаться в густую тень до того, как они ее увидели. Упади лунные лучи на это полулицо-полурыло – взрослые мужчины могли бы намочить штаны от ужаса, подобно малым детям.

Постанывая и покряхтывая, дочь Йотунхейма подползла к кувшину, перевернула его. С досадой отбросила, нашла в тени рог, тускло мерцающий серебром оковки. Перевернула его над ладонью, тяжко вздохнула при виде последней выпавшей капли меда и слизнула ее длинным черным языком.