Рагнхильд привыкла засыпать под шум за стеной теплого покоя, он ей не мешал. Завтра ей предстояло встать даже раньше обычного: готовиться к большому пиру, и она ушла довольно рано. Ворочаясь, вспоминала гостя. Не то чтобы Хельсинг ей понравился, но в памяти отпечатался – большой и увесистый, как валун. Такой человек не мог не произвести впечатления. Зачем же он все-таки приехал, из такой дали, как восточное побережье Вика, если не просить помощи в войне? Хорошо бы ему забрать с собой этих всех – Хроккеля, Биртинга, Кари и прочих. Они могли бы и прославиться, и избавить Среднюю Ограду от новоявленного исчадия Хель.

Вот о ком говорила белая диса по имени Сванлида, что приснилась ей, притянутая багряным цветком сон-травы! Пес Хель – это человек, и зовут его Хальвдан Черный. Или его меч – одно прикосновение которого убивает? Почему диса предупреждала о нем ее, Рагнхильд? Вестфольд слишком далеко, так неужели он явится и сюда, чтобы отнимать владения у конунгов старинных родов? Было так страшно, будто на родной Согне-фьорд надвигается черная тень – еще выше и гуще, чем привычные тени спящих йотунов на воде.

Диса предрекла ей брак с конунгом Раумарики, а это совсем рядом с владениями Хальвдана – Хельсинг так сказал. Чем больше Рагнхильд об этом думала, тем тревожнее становилось на душе. Поток судьбы закручивается вокруг нее воронкой, затягивает в опасности, в которые она никогда не сунулась бы по доброй воле. Как быть? Что делать, как избежать беды?

В конце концов она заснула, но проснулась слишком рано – еще было темно. Рагнхильд задремала опять, и вот тут, в неглубоком утреннем сне, вновь увидела знакомое бледное лицо: брови и ресницы такие белые, что кажутся заиндевелыми, а глаза горят раскаленным янтарем. Диса стояла на том же склоне, где цвела сон-трава, и Рагнхильд ясно услышала ее голос.

И тут же, едва отзвучали последние слова, Рагнхильд проснулась окончательно. Благодаря этому она не успела забыть сон: речь Сванлиды помнилась ей совершенно ясно. Фрейя прислала ей подарок? «Здесь ты отыщешь» – ей следует пойти на тот склон?

– Дагни! – Рагнхильд потеребила подругу за плечо. – Проснись!

– Уже пора? – промычала та. – Мое кольцо еще не похолодело[30].

– А мои уже отморозили мне пальцы! Пока все не началось, нужно сходить кое-куда. Но если ты спишь, я пойду без тебя!

Пойти куда-то без Дагрун Рагнхильд могла так же верно, как без собственной спины. К тому времени как она торопливо расчесала волосы, Дагрун уже оделась и с накидкой в руках ждала ее у выхода из женского покоя.

Снаружи было светло, но пробирал холод; однако даже этот холод дышал свежестью близкого лета и веселил сердце. Резали воздух крики чаек над фьордом. Две девушки торопливо пробрались по знакомым тропинкам через каменистые склоны, где уже поднялась новая трава. Вокруг паслись овцы с ягнятами, собака пастуха прибежала поздороваться и стала прыгать перед Рагнхильд, от радости хватая ее зубами за подол и рукава; только и отделались, когда пастух свистнул и собака, вдруг вспомнив о делах, убежала обратно к стаду.

Вот тот самый склон – теперь не блекло-желтый, а зеленый. Сон-трава уже отцвела, появились новые цветы, и даже серые каменные выступы в бело-розовых венках казались моложе и свежее. Однако и сейчас Рагнхильд не забывала: эти камни – кости древних троллей, из которых создана Средняя Ограда. Люди ходят по их окаменевшей плоти, рождаются здесь, сражаются, пасут стада и пашут тонкую корку почвы, наросшую сверху из разного сора, а под ней – все те же кости троллей. Род человеческий – всего лишь черви, заведшиеся в мертвых телах исполинов. Чувство их огромности и своей малости не покидало Рагнхильд никогда. Она жила в протянутых руках великанов и помнила об этом, делая каждый шаг по их ладоням. Их мертвые глаза неизменно следили за ней из-под каменных век, и уйти от них было так же невозможно, как от самой себя. Этот мир создан великанами, и люди хозяйничают в нем только потому, что не заслуживают внимания истинных владык.

Рагнхильд огляделась, отыскивая тот камень, под которым рос цветок «кейсарского» цвета… В глаза ей бросилось темно-красное пятно на сером камне, и она ахнула – показалось, что чудесный цветок вырос там снова. Но нет, это не цветок! Подойдя к знакомому камню, Рагнхильд разглядела на нем какую-то вещь, величиной с ладонь, но того же темно-красного с синеватым отливом цвета.

– О Фрейя! – выдохнула позади нее Дагрун. – Что это такое? Какая-то ткань?

Не сразу решившись прикоснуться, Рагнхильд рассматривала находку. Это был свернутый в несколько раз пояс, сшитый из плотного шелка: пурпурное поле, а узор на нем – красный, синий и золотисто-желтый. Наконец она взяла его в дрожащие руки, развернула и снова ахнула: на концах пояса ярко блестели полосы золотого шитья, а в узор были вшиты красные самоцветы величиной с ягоду.

– О боги, это что – пояс самой Фрейи? – охнула за плечом Дагрун.

– Н-нет. Она… диса сказала, это пояс дочери кейсара. Из Миклагарда. Видишь, он кейсарского цвета. – Теперь Рагнхильд произнесла это без улыбки. – И его Фрейя прислала мне, чтобы защитить… чтобы отвести зло и приманить удачу.

– О… – Дагрун наклонилась, чтобы лучше рассмотреть узор, шитье и самоцветы. – Уж конечно… из Миклагарда. Если не там, то такое могли изготовить только в Асгарде.

Рагнхильд не отвечала, рассматривая узор, где угадывались крылья и ноги каких-то невиданных зверей. У нее было два шелковых пояса, красный и зеленый, но гладкие, без узоров. Такой же роскоши она никогда и не видела; на богине такой пояс было легче вообразить, чем на ком-то из земных женщин. Но, может, в Миклагарде такие носят. Известно же, что кейсар с ног до головы одет в золотые ткани, расшитые самоцветами…

– Ты его наденешь?

– Не сейчас. – Рагнхильд глубоко вздохнула. – Вечером надену. На пир.

– Вот все удивятся! Даже этот мордастый никогда такого не видел!

Спрятав пояс под накидку, Рагнхильд вернулась домой, убрала подарок Фрейи в ларец и принялась за дела. За завтраком в теплом покое было куда меньше народа, чем за ужином: только собственные домочадцы Харальда и некоторые гости, в том числе Хельсинг с его дружиной. Харальд выглядел так же, как вчера: немного расслабленно и притом властно, словно он уверен, что все пойдет по его воле без усилий с его стороны. Помня вчерашних «морских конунгов» – они жили со своими дружинами на кораблях, уже готовые в путь, – Хельсинг подумал: немало усилий Харальду пришлось приложить и еще приходится, чтобы все так и было.

Поев каши и лепешек, Харальд подозвал Хельсинга и предложил сесть на скамью рядом.

– Так ты, стало быть, второй сын у отца? – Харальд пристально глянул на молодого гостя, словно хотел воткнуть взгляд прямо в душу. Светлые мохнатые брови его шевелились, как два зимних зверька-ласки, растянувшиеся над глазами.

– Второй. Хюсинг старше меня, Хаки младше.

– А из владений у вас теперь остался только Вингульмёрк, и то не целиком? Тесновато вам там будет втроем, если братья твои такие же «малыши», как ты! – Харальд чуть засмеялся. – А у меня, как видишь, только Рагнхильд. Было их всего семеро – пятеро сыновей и две дочери. Это только от королевы, моей Арнлауг. Не считая тех, кого мне не показали… Но всех их заглотила Хель, кроме Рагнхильд. В мужья ей годится не всякий из тех, кто ведет род от старого йотуна Торри. Я выдам ее только за такого, кто останется здесь и после меня сядет на этот стульчик. – Харальд постучал по своему сидению. – Чтобы Согн не остался без конунга и чтобы перешел потом к моим внукам от Рагнхильд, выросшим здесь. В чужие края я ее не отдам. Ну а чтобы здесь усидеть, надо суметь укротить эту бешеную стаю. Ты вчера их уже видел, и это они еще смирные. Немало я им сделал выволочек, прежде чем они присмирели. Рычат порой и зубы скалят, но укусить не смеют. Роду они все дрянного, выбились из голытьбы, а каждый мечтает заполучить мою дочь и мой престол.

Хельсинг повел бровями будто в изумлении перед такой наглостью, хотя сам уже об этом догадался.

– Так что мне нужен зять с настоящей кровью в жилах. – Харальд еще раз окинул Хельсинга оценивающим взглядом. – Чтобы сразу было видно, что спуску не даст.

Хельсинга пробрало волнением: Харальд почти открыто приглашал его высказаться. Едва ли сомневается, что гость приехал свататься: у себя дома Хельсингу наследства не светит, а тут целый фюльк без мужчин-наследников.

– Я уверен, норны приготовили для тебя именно такого, как нужно, – сдержанно ответил Хельсинг, отчаянно жалея, что дал слово Сигтрюггу.

Ему понравилась Рагнхильд, а окружавшая ее стая волков не настолько испугала, чтобы он не смел с ними потягаться. Но увы: все требования Харальда к зятю приходилось примерять к Сигтрюггу из Раумарики.

– Да уж пора бы ему и появиться, – несколько холоднее ответил Харальд. – Я-то не молодею, хотел бы увидеть того парня, моего внука, что будет здесь править после меня.

Однако прямых вопросов он не задал: если гость считает, что время для откровенного разговора еще не пришло, – его дело. А Хельсинг предпочел этот разговор не продолжать. За себя он охотно пообещал бы исполнить волю Харальда и остаться жить здесь, но согласится ли на это Сигтрюгг? У того есть земли: пока они с братом Эйстейном правят в Хейдмёрке и Раумарики вдвоем, но едва ли Сигтрюгг захочет бросить наследственные владения и уехать в чужой край. Как преодолеть эту трудность, Хельсинг пока не знал. Соглашаться за Сигтрюгга он не мог, а отвергнуть требование – уехать ни с чем, этому противилась его упрямая натура.

– Пора одеваться, – бросил Харальд и встал. – Народ поди уже собрался.

Снаружи запевали рога – пока негромко, словно пробуя голос, заодно намекая людям, что пора отправляться к медовому залу. Харальд конунг вышел из спального чулана, одетый в красную шерстяную рубаху и синий плащ; с золотой гривной из трех обручей на груди, с золотыми браслетами из крученого дрота на руках, с расчесанными волосами, тщательно заплетенными косами в бороде, украшенными золотыми бусинами, он выглядел величественно и властно. Даже привычный прищур, одновременно небрежный и острый, усиливал его сходство с кем-то из асов, с которыми он сегодня будет говорить.

Харальд послал служанку за дочерью, и из женского покоя появилась Рагнхильд – в красном платье, тоже с золотыми браслетами на руках и золочеными застежками на груди. Сегодня ее рыжие волосы, как полагается для священных дней, были собраны в узел, из которого спускался на спину длинный хвост – «узел валькирии». Хельсинг отметил и кое-что новое, чего вчера на ней не видел: пояс из темно-красного с синеватым отливом шелка, узорный, с золотым шитьем и самоцветами. Невольно вытаращил глаза: вещь была настолько редкая, из Грикланда привезенная, что о цене ее он даже предполагать не брался. Как рассказывали торговые люди, такую краску добывают из каких-то ракушек в теплых морях, а носить одежду, окрашенную ею, имеет право только сам кейсар. Заполучив пояс из пурпурного шелка, Рагнхильд получила и часть удачи самого могущественного владыки на свете. О таких подарках рассказывают в «лживых сагах», но Хельсинг ни разу не видел подобной вещи – неудивительно, что не сумел скрыть изумления.

– Это кто же из вчерашних удальцов ограбил саму сокровищницу кейсара в Миклагарде, что подарил тебе такое? – вырвалось у Хельсинга.

– О нет, так далеко наши «морские конунги» пока не забирались! – Рагнхильд улыбнулась. – Во всей Средней Ограде я не знаю ни одного человека, кто мог бы такое подарить!

Она засмеялась и пошла вслед за отцом. В ее ответе, вроде бы шутливом, Хельсинг услышал многозначительность и не сразу двинулся следом, а постоял, прикидывая: если это подарок не человека и не из Средней Ограды – тогда чей? Из Асгарда прислали? Фрейя обронила, когда скакала на своем золотом вепре по небу над Согне-фьордом?

Рога взревели дружно, Харальду и Рагнхильд подвели белых коней, они сели в седла и верхом возглавили шествие. Хельсинг шел позади них, среди самых знатных людей Согна. Здешний медовый зал стоял на возвышенности, откуда хорошо был виден с одной стороны тенисто-синий Согне-фьорд, а с другой – огромная гора с вершиной такого вида, что напоминала голову на плечах сидящего исполина. Здешние горы, более крутые и высокие, чем Хельсинг привык видеть у себя дома, с самого начала внушали ему трепет своим сходством с йотунами. Здесь исполины были так близко, что не давали забыть о себе ни на миг. Их тяжелый взгляд ощущался на каждом шагу.

– Видел нашего старика Сокни? – обратился к нему какой-то идущий рядом нарядный хольд, показывая на ту самую гору.

– Старик Сокни? – Хельсинг помнил, что так звали прародителя здешних конунгов. – Он же… давно умер?

– Ну да, то есть не умер, а сел отдохнуть, заснул и во сне окаменел. Вон он сидит!

– Ты говоришь вон про ту гору?

– Да толкую же тебе – это наш старый Сокни!

Старый Сокни обнаружился и в медовом зале: деревянное его изображение стояло сбоку от трех асов – Ньёрда, Одина и Фрейра, – и было несколько меньше других. Боги занимали дальнюю от входа часть длинного просторного здания, а столбы высокой кровли были украшены резьбой, изображавшей подвиги всех здешних конунгов, от Сокни начиная. Два столба, ближайших к выходу, оказались чистыми. Хельсинг спросил об этом у своего соседа, и тот пояснил: подвиги конунга вырезают после его смерти, постепенно резные столбы продвигались из глубины ко входу, и вот осталось только два. Один будет занят подвигами Харальда Золотой Бороды, когда он умрет, а второй – его наследником.

– А потом?

– Потом, как видно, придется строить второй медовый зал, но этим займется второй после Харальд конунг. У него ведь тоже будут подвиги!

«Или этого третьего не будет вовсе!» – мелькнуло у Хельсинга в голове, но вслух этого говорить он, конечно, не стал. Когда у конунга из потомков только дочь, пусть такая красивая и разумная, как Рагнхильд, это не обещает благополучной передачи власти кровным потомкам. Красота дочери только все осложняет…

Перед входом в медовый зал, чуть ниже по скале, на выровненной площадке лежал большой светлый камень-жертвенник. Толпа осталась внизу, на площадку взошли только Харальд и Рагнхильд. Пока Харальд благословлял жертвенник, возливал на него мед из рога, поданного ему дочерью, произносил заклинания-призывы богов, Хельсинг, стоя чуть ниже по склону, наблюдал за ними.

Солнце светило конунгу в спину, и Харальд, весь в красном и золотом, окруженный сиянием, казался сродни тем, кого призывал. «Чей род моих предков на свет произвел…» – говорил он, а Хельсинг смотрел на «голову Сокни», видную позади Харальда: каждое слово здесь было правдой.

Рассказ о сотворении мира в священные дни заново пересоздает мир – потому эти обряды проводят только кровные потоки богов и великанов, что никому другому пересоздание мира не под силу.

– Ньёоооорд! Оооодин Фрейеееейр!

Громкий, уверенный голос Харальда, чуть хрипловатый и оттого даже более величественный, раскатывался по долине. Отражался от склонов гор, когда конунг протяжно провозглашал имена асов, одно за другим, чтобы они вновь вошли в мир и правили им. И каждый из смотревших на него с нижней площадки видел фигуры богов, шагающих за облаками, слышал отклик в шуме ветра и криках чаек.

Рагнхильд стояла возле отца, вовремя делая все то, что от нее требовалось; видно было, что она привыкла к этим обязанностям. Как Хельсинг услышал еще вчера, Арнлауг, ее мать, умерла много лет назад, и с шестнадцати лет Рагнхильд ее заменила в доме. Солнце играло на ее украшениях, на рыжих волосах. Даже ее лицо, поначалу показавшееся не слишком красивым, теперь светилось благоговейным воодушевлением, чувством близости богов. Хельсинг не раз видел подобное, но сейчас его пробирал трепет волнения – и в глубине души щемила зависть. Проклятый Сигтрюгг, чтоб ему подавиться! Чем он заслужил такую девушку?