Еще до рассвета Хальвдан поднял всех своих людей – ожидал, что именно в этот сумеречный и сонный час сыновья Гандальв попытаются напасть. Но за протокой стояла тишина. Выждав, когда развиднеется, Хальвдан велел Бирниру трубить в рог.

Хриплый задиристый рев полетел над туманным берегом, и Хальвдан снова вспомнил, как скрежетал во мгле нож в руке Хель. Этот туман, хоть в нем не было ничего неземного, таил настоящую опасность – вражеское войско за протокой шириной шагов в сто. Уступая числом, в битве с тремя сыновьями Гандальва он мог и проиграть. На этом и кончатся все «подвиги юного Сигурда». Но эти мысли Хальвдан гнал от себя. У него есть Гандальв, а значит, возможность договориться без сражения. У него есть родовая удача, которая поможет Гандальву не умереть раньше времени. Только бы сыновья Гандальва решились на что-то: если два войска так и будут стоять бесконечно по обе стороны протоки, Хальвдану это тоже не улыбалось. В бездействии и силы, и припасы, и удача растрачиваются понапрасну.

Для верности Хальвдан велел зажечь несколько факелов и размахивать ими, привлекая внимание. На той стороне люди покинули шатры, где ночевали, и собрались у воды, держа подобие строя с щитами перед собой. Но Хальвдан не собирался нападать. Разглядев в темной толпе за протокой несколько человек в крашеной одежде и блестящих шлемах, он сделал знак, и его дренги кое-что вынесли. На камни возле самой воды под пение рогов водрузили помятый шлем Гандальв, его залитый почерневшей кровью красный плащ и дорогой меч в ножнах красной кожи.

На том берегу столпились и принялись обсуждать. Смысл послания был очевиден: Гандальв в руках пришельцев. Но живой или мертвый? То, что на берег не привели его самого, указывало скорее на последнее. Хальвдан надеялся, обострив до предела досаду неведения, вызвать противника на переговоры.

И похоже, его затея себя оправдала. Люди в крашеной одежде собрались вместе и, судя по виду, вступили в спор. Какой-то толстяк в длинном синем плаще особенно бурно наступал на прочих, а те было пытались загородить ему путь к воде, но потом он их растолкал и влез в лодку. В лодке было всего четверо гребцов – отважный человек, как видно, собрался лично вести переговоры. О том же возвещал рог с того берега, протрубивший, когда лодка уже отчалила.

Хальвдан навстречу не спешил: хороший стрелок с сильным луком мог бы добросить стрелу и с того берега. В окружении телохранителей с щитами наготове он стоял на небольшой возвышенности чуть дальше и наблюдал за переправой. Ветер развевал его длинные черные волосы, Фрор по правую руку держал стяг с черным вепрем, а Бирнир по левую – черный шлем и черный щит с белым изображением «узла мертвых».

Вот лодка подошла к камням, один из гребцов перепрыгнул с канатом, закрепил его, намотав на валун. Вышел еще один, и вдвоем они, протянув руки, потащили из лодки толстяка. Ловкостью тот не отличался. Глядя, как тот карабкается на камни, Хальвдан охнул, и тут же сразу несколько хирдманов у него за спиной воскликнули:

– Да это же баба!

– Матушка Ангрбода! – пробормотал Хальвдан.

Посланцем оказалась женщина, высокая и полная. Утвердившись на берегу, она оправила длинный плащ и решительно направилась к Хальвдану. Тогда и он сделал несколько шагов ей навстречу. Беглый осмотр навел его на мысль, кто это может быть, хотя он с трудом верил своей догадке. Женщина немолодая – вдвое старше его, одетая во все синее – платье, хенгерок, плащ, только швы хенгерока отделаны красным шнуром, а верхняя его часть – полосой узорного красного шелка. Покрывало синего шелка вилось позади нее на ветру, придавая сходство с грозовой тучей – и шагала она так же широко и решительно. На лице с крупными, суровыми чертами выделялись густые темные брови и рот, согнутый полумесяцем рожками вниз. Красавицей эта женщина и в молодости не была, но во всем ее облике и повадках сказывалась знатность и привычка повелевать.

Вот они сошлись на несколько шагов, и Хальвдан с веселым ужасом обнаружил, что смотрит на женщину снизу вверх – она выше его ростом! Да это человек или йотунша? Невольно он бросил взгляд вниз, на край ее синего подола, и тут же услышал суровый, почти мужской голос:

– Что отводишь глаза – боишься смотреть мне в лицо?

– Ищу хвост… – пробормотал Хальвдан, а потом ответил в полный голос: – Хотел бы я узнать, кто ты такая, госпожа, прежде чем испугаться.

– Я – королева Кетильрид, и я желаю узнать об участи моего мужа, Гандальва конунга. Ведь ты и есть Хальвдан Черный, сын Асы из Агдира?

– Ты угадала, – скромно ответил Хальвдан, чуть не добавив «матушка».

– Да уж тебя ни с кем не спутаешь. – Кетильрид воззрилась на него сверху вниз, прищурив левый глаз, отчего лицо ее приобрело потустороннее выражение, а Хальвдан ощутил в груди тревожный трепет. – Когда ты появляешься, это сразу чувствуется – как камешек в башмаке!

– Ты мне льстишь…

– Гандальв жив? – прямо спросила Кетильрид.

– Был жив, когда я сюда направлялся.

– Проведи меня к нему.

Хальвдан уже хотел бы ответить «да, разумеется», но опомнился: кто кому здесь вправе отдавать распоряжения?

– Сперва и ты удовлетвори мое любопытство. Вон там, – Хальвдан указал через протоку на людей в крашеных одеждах, наблюдавших за их беседой, – твои и Гандальва сыновья?

– Да, они там. – Кетильрид даже не оглянулась.

– Тогда почему они не явились ко мне сами, а послали мать? Едва ли я послал бы мою мать на переговоры с тем, кто вовсе мне не друг!

– Стало быть, ты у твоей матери совсем от рук отбился! – Кетильдрид смерила Хальвдана взглядом, и на ее лице было написано негодование против мальчишки, который слишком много себе позволяет. – А мои пока еще не указывают матери, что ей делать!

– Фригг воздаст им за сыновнюю почтительность, но я-то тебе не сын, – напомнил Хальвдан. – Хотел бы я знать, кто будет править Вингульмёрком, если Гандальв конунг умрет? Ты или кто-то из твоих сыновей?

– Он не умрет! – Кетильрид подалась к Хальвдану, и он с трудом сдержался, чтобы не отпрянуть. – Я-то его живо поставлю на ноги! Мне ведомы такие заклятья и напевы, что я его вытащу даже из Хель!

Она распахнула плащ, и Хальвдан увидел, что за пояс у нее заткнут бронзовый стержень, напоминающий веретено, – жезл вёльвы. О том же говорили и серебряные подвески в ожерелье из ярких стеклянных бус, отлитые в виде маленького узорного стульчика, – сидения вёльвы.

Что-то дрогнуло у Хальвдана в груди, когда он осознал: эта решительная женщина не только видом напоминает великаншу, она владеет и иными силами, не телесными. Но вспомнил, что уже сталкивался с настоящими дочерями Внешней Ограды, и призвал себя к упрямой стойкости.

Расправив плечи, он положил руки на пояс и храбро взглянул в суровое лицо, пусть ему даже пришлось для этого поднять голову повыше.

– Гандальв конунг получил три раны в ночном бою: в правое плечо, в бедро и по голове. Он, само собой, нуждается в умелом лечении и заботливом уходе. Если он получит все это, а еще благоволение норн, то оправится от ран и проживет еще лет десять, а то и пятнадцать. Но не будет смысла лечить его, если мы не договоримся. Гандальв – мой пленник. Если я не получу того, что мне нужно, то переведу мое войско на тот берег и обрушу на твоих сыновей всю мою силу. Но перед этим Гандальв будет повешен на дубу и пронзен копьем во славу Одина. И уж за такую жертву Повелитель Ратей отдаст победу мне, и твоим сыновьям недолго придется скорбеть по отцу.

– Да как ты смеешь! – начала было Кетильрид, уперев руки в бока.

Она все еще видела в Хальвдане дерзкого юнца, кого-то вроде собственных сыновей, которых обращала в трепет одним движением брови. Женщина-туча двинулась вперед, и Хальвдан уже представил, как эта могучая рука взлетает и отвешивает непокорному сыну такую оплеуху, что даже мужчина не устоит на ногах. Он-то отлетел бы, словно лист, но не дрогнул. Зато двое его телохранителей выставили мечи остриями к Кетильрид. Вдруг увидев перед своей гороподобной грудью два блестящих клинка, она опомнилась и остановилась.

– Я пришел сюда не болтать, а вернуть те земли, что были отданы в приданое королеве Альвхильд, дочери Альварина, когда она выходила за моего отца, Гудрёда Охотника. Можешь ты пообещать, что твой муж проявит благоразумие? Тогда я допущу тебя к нему. Но он получит свободу не ранее, чем поклянется мне на своем оружии вернуть земли, и твои сыновья сделают то же.

– Я потолкую с ним, – хмуро ответила Кетильрид. – Но сперва я должна его увидеть и убедиться, что он еще жив.

– В этом я пока не могу поклясться – когда я уходил из усадьбы, он был весьма плох…

– И ты держишь меня здесь своей болтовней, него…

Кетильрид чуть не сказала, «негодный мальчишка», но проглотила обидные слова. Что-то было в уверенном лице Хальвдана, в его взгляде, что дало ей понять: этого дерзкого юнца не напугать властным напором. Он уже встречал кое-кого пострашнее.

– Ну а если он умрет, тебя не дождавшись, то я возьму ту же клятву от твоих сыновей – если они хотят получить назад свою мать.

– Я должна сперва вылечить Гандальва, чтобы было с кем договариваться!

– Дай мне клятву именем Фригг, – Хальвдан глазами показал на жезл вёльвы, – что постараешься склонить Гандальва к соглашению.

Хоть он и выглядел слишком легкой преградой на пути синей женщины-тучи, она, однако, поняла, что преграду эту ей не преодолеть.

– Я клянусь именем Фригг. – Кетильрид взяла жезл в руку и приложила к груди. – А теперь веди меня к мужу, пока я еще королева, а не старая бессильная вдова!

К прибытию супруги Гандальв был совсем плох, едва в сознании, и, наверное, принял ее появление за бредовое видение. Женщина-туча немедленно взялась дело в свои руки. Хальвдан велел перенести раненого в спальный чулан, и Кетильрид уединилась там с ним. Хальвдан предоставил ей свободу делать с раненым что захочет: если ее чары не достигнут успеха, поговорить с Гандальвом все равно уже не получится. Она жгла пахучие травы и пела заклинания, испуская громогласные вопли. Слыша из спального чулана яростный рев, оказавшиеся поблизости хирдманы вздрагивали и втягивали головы в плечи, а Браги Скальд уважительно качал головой.

– Эк она духов-то разгоняет! – бормотали хирдманы, с тревогой прислушиваясь.

– Да я был бы духом, убежал бы!

– Еще как даст этой своей бронзовой палкой, любой дверг провалится в самые корни мира![27]

Так прошел день. Сыновьям Кетильрид послала весть через гребцов своей лодки. Войско стояло без движения, половина людей Хальвдана постоянно наблюдала за ним через протоку. Самих сыновей Хальвдан несколько раз видел издали – не зная, где из них кто. Другой бы расслабился, имея в своей власти и конунга Вингульмёрка, и его жену-королеву, но Хальвдан подумал: на месте Хусинга иной бы и обрадовался случаю чужими руками избавиться от таких суровых родителей и унаследовать престол.

– Они сделают так, как я скажу! – отрезала Кетильрид, когда вышла в теплый покой поесть. – Иначе я, живая или мертвая, нашлю на них таких духов, что они сами себя убьют.

И никто не усомнился, что это ей по силам. Несколько раз в день женщина-туча колдовала с горшочками травяных отваров у очага, а над постелью Гандальва жгла пучки духовитых зелий. Из спального чулана тянуло горьким дымком чертополоха, зверобоя, полыни и можжевельника. После того Кетильрид подолгу пела песни почти без слов – иногда встречались имена рун и еще каких-то неведомых сущностей. По невыразительному голосу ее угадывалось, что она отпускает в странствия свой дух. У Браги Скальда в это время делалось такое сосредоточенное лицо, что Хальвдан не решался спросить, что же тот видит. Эльвир явно хотел узнать получше о ее колдовских приемах, но опасения сдерживали любопытство.

Окончив гонять духов, Кетильрид выходила в теплый покой и устраивалась на привычном ей месте в середине женской скамьи. По ее уверенному виду никто не подумал бы, что королева находится в окружении врагов. Она много разговаривала с Хальвданом, расспрашивала его об Асе, об их прежней жизни в Агдире, об Олаве и Вестфольде.

– И Олав, стало быть, сам сидит дома, а тебя отправил отвоевывать приданое его матери? – с явным презрением спросила Кетильрид за ужином.

– Я молод и не прочь прославиться, – легко отвечал Хальвдан. – К тому же Олав давно женат и имеет взрослого сына. А мне еще только предстоит добыть жену, и чем громче я заявлю о себе, тем легче мне будет это сделать.

– И куда же ты думаешь свататься? – Кетильрид прищурила левый глаз.

– Есть у меня кое-какие замыслы. – Хальвдан тоже прищурил глаз: он не собирался отвечать на все вопросы так же прямо, как их ему задавали, особенно женщине, не чуждой особых умений.

Его разговоры с Кетильрид напоминали некую игру, и Хальвдана она с самого начала стала забавлять. Кетильрид явно не привыкла, чтобы ей противоречили даже в малом, и ждала от Хальвдана такого же повиновения, какое встречала от своих сыновей. Он же ловко уклонялся, избегая грубости. Улыбался, воображая, как Кетильрид столкнулась бы с Асой; словно жалящая пчела против медведицы, его родная мать не дала бы ей спуску, хотя из одной Кетильрид можно было бы сделать двух таких, как Аса. Теперь Хальвдан радовался и тому, что детство и юность в одной семье с Асой сделали его довольно закаленным спорщиком.

И все же иной раз ему делалось не по себе под пристальным взглядом Кетильрид: та разглядывала, его, прищурив левый глаз, будто подсматривала за изнанку бытия. Поначалу все ее силы отвлекал Гандальв, но день ото дня раненому становилось лучше. Хальвдан уже думал повидаться с ним и оценить, насколько тот способен к деловым разговорам, как Кетильрид сама завела речь о том же.

– Что касается эти земель, – начала она. – Ты так уж твердо намерен получить их?

– Да, я за этим пришел и не уйду, пока не добьюсь своего, – спокойно ответил Хальвдан. – Было бы глупо, если бы я пришел погостить у вас на Вороньем острове, а потом ушел бы ни с чем. Теперь это мой остров, и усадьба эта моя. И все те земли, которые получила в приданое ваша тетка Альвхильд – отсюда и на север до вершины Вика, западнее Раума. Когда Гандальв достаточно поправится, чтобы сидеть в седле, он поедет со мной на тинг и сообщит бондам, что теперь они платят дань не ему, а мне. И твои сыновья поклянутся на оружии, что не будут оспаривать мои права ни явно, ни тайно. Когда все это произойдет, мы расстанемся друзьями. Если же кто-то будет противиться, боюсь, твои усилия по излечению Гандальва пропадут даром. Я разрешил тебе сохранить ему жизнь, чтобы он смог заключить со мной мирное соглашение, а не для дальнейшей вражды.

– Ты дерзкий и упрямый щенок! – возмутилась Кетильрид. – Но я кое-кому пожелала бы побольше дерзости и упрямства. И духи мои кое-что мне о тебе рассказали! Я знаю, как мы может разойтись без ущерба для чести. Эти земли были приданым тетки Альвхильд – они могут стать приданым моей дочери на тех же условиях. Чтоб было хорошо для твоего отца, то хорошо и для тебя, ведь верно?

Этого предложения Хальвдан в какой-то мере ждал.

– Чтобы решить, мне нужно кое-что узнать. – Он серьезно взглянул на Кетильрид. – Как зовут твоих дочерей?

– Старшую, разумеется, зовут Альвхильд, и она тебе подойдет, хотя… – Кетильрид еще раз смерила Хальвдана взглядом, прикидывая его рост. – Ну ничего, все равно подойдет.

– А других?

– Другие две – Гейрхильд и Боргхильд.

– Увы, ничего не выйдет. – Хальвдан развел руками. – Мне ясно предсказано, что мою жену будут звать Рагнхильд. А мне не стоит противиться судьбе – у меня с ней и без того отношения непростые.

Он тайком вздохнул, вспомнив Хадду, – воплощение злой половины его судьбы.

– Смотри! – Кетильрид опять прищурила левый глаз. – Если бы одна из них стала твоей, ты мог бы не беспокоиться об этих землях. Но если ее мужем станет кто-то другой… да хотя бы вот Сигтрюгг, сынок Эйстейна Могущественного… Я знаю, он об этом заводил разговор. Он-то сочтет несправедливым, что жена досталась ему, а ее приданое – тебе. Смекаешь?

– Смекаю. Но я ведь добываю эти земли для Олава. Рёгнвальд, мой племянник, еще не женат, и когда мы обо всем договоримся, я, если пожелаешь, передам ему предложение насчет женитьбы.

– Пфф! Рёгнвальд! Такой же рохля, как его родитель. Что-то я здесь его не вижу. И сдается мне, если ты передашь земли ему, ненадолго он их удержит, вот что я тебе скажу! – Кетильрид хлопнула себя широкими ладонями по могучим коленям, запечатывая сказанное.

Прошло две недели, прежде чем Гандальв конунг собрался с силами встать с постели. К тому времени войско его сыновей уже было распущено: бонды и сами жаждали скорее вернуться к хозяйствам, к пахоте, севу и окоту. Самые знатные и уважаемые перед отъездом были призваны в усадьбу Крокерёй, и там Гандальв объявил им, что возвращает Инглингам из Вестфольда земли, бывшие когда-то приданым его тетки Альвхильд, матери Олава. Весть о том, что у западной части Вингульмёрка будет новый конунг, уже полетела по фюльку. Теперь Хальвдану предстояло вместе с Гандальвом объехать еще две конунговы усадьбы и в каждой отметить с тамошними хольдами Сигрблот – посвященный Одину праздник начала лета, летних походов и грядущих побед. И то, что победа молодого конунга означала поражение старого, как нельзя лучше отвечало духу праздника, когда лето окончательно побеждает зиму.

От лета Хальвдан ждал еще кое-каких важных событий в своей жизни. Ради их успеха он намеревался на Сигрблот принести особые жертвы Фрейе, владычице летней половины года. И не знал, что пока он только обдумывает обращение к ней, Невеста Ванов уже вывела своего золотого вепря из стойла и готова мчаться навстречу.