В ожидании вечернего пира Олав засел в спальном чулане, позвав с собой сына с его воспитателем, Аурнира и еще двоих-троих наиболее видных людей своей дружины и Каупанга. Множество народу потянулось с Торова поля сразу в медовый зал Скирингссаля: угощения еще предстояло подождать, но люди стремились захватить хорошее место, чтобы видеть и слышать, как решится судьба Вестфольда.

Наконец, в сумерках, в усадьбе конунга запели вальхорны[20], и оба сына Гудрёда выступили из дома, каждый со своей дружиной. Все оделись в лучшие крашеные одежды, на Хальвдане была красная рубашка из британской шерсти, с цветной отделкой и вышивкой, синий кюртиль на темном куньем меху, обшитая разноцветной тканой тесьмой – все рукоделье Асы, и кабанья шкура с крупной золотой застежкой. Под плащом на плечевой перевязи висел меч, который Аса и Эльвир поднесли ему на тех осенних пирах, когда ему исполнилось двенадцать лет и по закону он из ребенка стал мужчиной. Это был меч его деда, Харальда Рыжебородого: франкской работы, с навершием в виде заостренной шапочки, отделанный золотом и серебром. Эльвир Умный был в красной шерстяной рубахе и зеленом кюртиле на рыжем лисьем меху, а Браги Скальд надел синий кюртиль на светлых бобровых шкурках. На шее у него была серебряная гривна, а на ней звенело несколько десятков разнообразных перстней: золотых и серебряных, с самоцветами и без, гладких и узорных. Иные из них, с красной эмалью или кроваво мерцающими в свете факелов гранатами выглядели так, будто были изготовлены в очень далеких странах – или пару веков назад. Сейчас таких уже не делали. Ясно было, что эти украшения, как и цветную одежду, Браги Скальд получил от могущественных людей в уплату за прославления. Уж не были ли среди них сами Рагнар Меховые Штаны и его тесть Сигурд Убийца Фафни, мельком подумал Хальвдан. Такие мудрые люди, как Браги, нередко получают в дар от богов нескончаемо долгую жизнь. Хальвдан хотел спросить об этом, но решил не отвлекаться: они уже входили в медовый зал.

Близ Кунгсхольма тоже имелся свой медовый зал, но здешний поразил Хальвдана своими размерами еще издали. В длину он показался шагов сто, в ширину – не менее тридцати. В таких залах всегда лишь одно помещение, без перегородок и отдельных покоев. Два с лишним десятка толстых, покрытых резьбой опорных столбов держали кровлю, еще столько же подпирали галерею, идущую вокруг трех стен. Кровля была так высока, что терялась в полутьме; дым длинного широкого очага посередине палаты поднимался свободно, не мешая людям дышать и видеть, и оттого медовый зал представлял собой как бы малое мироздание. Не привыкшие у себя дома к таким просторам люди, заходя сюда, испытывали робость и благоговение, как в гостях у богов. Так оно и было – пища и питье, которые здесь подавались, готовились для богов и разделялись с ними. Открываются эти залы только в дни священных праздников, а по завершении их тщательно убираются, и несколько месяцев до следующего перелома года здесь властвует тишина и мрак.

Сейчас везде горело множество факелов, а меж камней длинного очага были приготовлены дрова, в ожидании, пока сам конунг их подожжет. Для Олава предназначалось высокое резное сидение в середине длиной стены, с положенной на него шелковой подушкой. Второе такое же находилось напротив. Олав поднялся на свое, но второе осталось пустым. В дни былых пиров его занимал Рёгнвальд, если сопровождал отца, или Аурнир, или еще кто-то из знатных почетных гостей, но сейчас все они разместились поблизости от Олава. Хальвдана и его людей отвели к другой стене, но посадили на обычные скамьи.

В начале пира Олав поднял кубок на Тора и его супругу Йорд. Когда все выпили, пришло время для дела.

– Ведомо ли вам, жители Вестфольда и Гренланда, – начал Олав, что на днях явился ко мне из Агдира молодой Хальвдан конунг, сын Асы, дочери Харальд Рыжебородого, и моего отца, Гудрёда Охотника. Он рос в Агдире, во владениях Харальда, куда мать увезла его малым ребенком. Но теперь он вырос и желает получить часть наследства нашего общего отца. Второй кубок мы выпьем во славу богов – Одина и Фрейра, и попросим их быть свидетелями нашего дела, следить, чтобы все было по закону.

Королева Торфинна еще не вернулась, о чем, несомненно, будет очень жалеть. Вместо нее дородная госпожа Хильд подала кубок конунгу, а потом торжественно пересекла широкую палату и другой такой же поднесла Хальвдану. Длинное широкое покрывало из желтого шелка придавало ее внушительной фигуре окончательное сходство с большим кораблем под парусом.

– И я прошу богов – Одина, Фрейра и сестру его Фрейю, – чтобы они поддержали меня, помогли мне доказать свои права и устроить наше дело без ущерба для чести рода и без вреда его благополучию.

Сказав это, Хальвдан плеснул в очаг и отпил из кубка. Он говорил громко, ясно, уверенно; на его руках, когда он поднял кубок, блестели витые золотые браслеты из толстого прута. Благодаря уверенной осанке он казался выше своего среднего роста, яркая дорогая одежда придавала ему немало привлекательности, так что он не терялся перед своим старшим братом. Молодость же волшебным образом подчеркивала прочие достоинства: в свои восемнадцать лет Хальвдан был живым воплощением «конунга юного», любимца богов, прославленного ими с самого начала жизни. И если Йоркель и его родня с презрением посматривали на «мальчишку», то многие другие отмечали: это мальчишка, о котором еще немало придется услышать.

Когда выпили, Йоркель глянул на Олава; тот кивнул, и старый воспитатель вышел вперед.

– От имени Олава конунга и жителей Вестфольда благодарю тебя за учтивую речь, Хальвдан конунг. Твое появление здесь – очень важное дело для всех нас. Чтобы все было по закону, его требуется рассмотреть с самого начала. Расскажи нам, каким образом Гудрёд конунг взял в жены твою мать, Асу дочь Харальда.

– Да неужели ты не знаешь, Йоркель? – ответил ему Эльвир, пока Хальвдан делал глубокий вдох. – Ты ведь при этом был. Не так уж вроде ты и стар, чтобы потерять память. Лук ведь еще можешь натянуть?

– Я спрашиваю не только для себя, – сварливо ответил старик. – А для тех, кого при этом не было. Да и лет прошло немало.

– Прошло почти двадцать лет, но часть свидетелей тех событий еще живы. Мы разузнали: из тех, кто в те годы состоял в дружине Гудрёда конунга, можно найти не менее шестерых. Я их назову: ты, Йоркель, Хагвид Столб, Ингульв Бок, Гилли Рыжий, Кетиль Строгий и Ярни Еж. Хотелось бы видеть их честные лица поближе.

Олав кивнул, и из толпы выбрались названные люди – средних и преклонных лет. Гилли Рыжий уже совсем поседел, а Хагвид Столб подволакивал ногу и опирался на посох. Тем не менее свидетели были весьма довольны, что о них помнят выходцы из Агдира: сами-то они уже в кругу семьи в эти дни не раз вспоминали все, что им было известно о второй женитьбе Гудрёда конунга.

Хальвдан стал рассказывать: как после смерти первой жены Гудрёд посватался к юной Асе, как она отказала ему, сочтя слишком старым, как он пришел на остров Тромё с войском, как Харальд и его сын Гюрд бились и пали у порога дома, а Аса оказалась пленницей Гудрёда. На лице Йоркеля отразилось удовлетворение, но ненадолго: Хальвдан заверил, что Гудрёд справил свадьбу с Асой как полагается.

– Вот это золото, – Хальвдан показал свои браслеты, – Гудрёд вручил моей матери как «утренний дар». А вот это, – он кивнул Фрору, и тот выложил из мешка пару маленьких женских башмаков, – он надел ей на ноги на пиру, передавая ей права женщины из рода Инглингов. Вы подтверждаете, что видели это? – обратился Хальвдан к свидетелям.

Переглядываясь и будто советуясь друг с другом, пятеро подтвердили, что все так и было; под вопросительными взглядами конунгов и Йоркель кивнул.

– К тому же и ты, брат мой Олав, в ту зиму был уже взрослым мужем и сам все это видел, – добавил Хальвдан.

– Я видел, – согласился Олав. – Но будем уж все делать по закону, так для нас обоих будет лучше.

На румяном лице конунга ясно отражалась тревога: он боялся и потери части владений, и раздора, который единственный и мог его от этой потери избавить. Не будучи злым человеком, он не раз уже пожалел тайком, что второй сын Гудрёда не умер маленьким.

– Как тебе должно быть известно, чтобы доказать свою принадлежность к роду, одних башмаков мало, – снова заговорил Йоркель. – Настоящий наследник должен уметь перечислить всех своих предков. Ты же вырос в другом доме, и я не знаю, сумел ли кто-нибудь научить тебя твоему происхождению.

– С этим мне и правда нелегко пришлось! – Хальвдан улыбнулся. – В Агдире никто не знает родословия Инглингов. Происхождение их особенное: все потомки Хальвдана Старого восходят к конунгу-великану Торри и его прапрадеду, который людям известен под именем Древнего Йотуна. Род моего отца иной крови – он идет от самого Фрейра и его жены, великанши Герд. Если человек не ведает своего рода, ему стоит попросить помощи у бессмертных. Я обратился к Фрейе и попросил разузнать у Хюндлы, хранительнице всех родословий. И богиня дала ответ. Сейчас вы его услышите.

Хальвдан глянул в сторону, где стояли его приближенные, и к очагу вышел Браги Скальд. В руках он держал свою арфу.

Хальвдан слушал с не меньшим вниманием, чем хмурый Йоркель и прочие. Эти люди – Аса Коварная и ее муж Гудрёд – были тезками его родителей, совсем другими людьми, жившими давным-давно, но про себя Хальвдан отметил: должно быть, когда его отец Гудрёд решил посвататься к Асе из Агдира, он сделал этот выбор, зная прошлое своего рода и желая следовать примеру предков. Предки любят, когда потомки носят их имена и ступают в их следы, в таких случаях они охотно оказывают покровительство. И хотя Гудрёду Охотнику с этой женитьбой не повезло, пример древнего Гудрёда подкреплял права Хальвдана – последнего в цепи конунгов, носивших это имя. Пока последнего…

Так Браги Скальд поведал обо всех предках Инглингов, до самого Фьёльнира, сына Фрейра и Герд.

Браги Скальд замолчал, поклонился сперва Хальвдану, потом Олаву и отошел.

– Я благодарю Фрейю, пославшую мне эти вести, и тебя, Браги, ставшего ее посланцем, – сказал Хальвдан, пока все в изумленном молчании вслушивались в последний отзвук арфы. – Прими от меня этот перстень и будь моим другом далее.

Он снял с руки заранее выбранный золотой перстень и передал Браги; тот взял с поклоном и надел на палец. Хальвдан улыбнулся, глядя на его шейную гривну, где каждый из разнообразных перстней означал хвалебную песнь тому или иному роду. Браги Скальд носил на себе славу и память всех правящих родов Восточного края и Западного. Когда же богам будет угодно забрать его к себе, он и в чертогах Асгарда будет исполнять свои песни их героям, пришедшим туда до него.

– Я тоже должен поблагодарить тебя, – сказал Браги Олав. – Впервые слышу, чтобы наш род исчислялся в стихах!

– А хорошо бы, если бы посвятить стихи каждому из наших предков! – воскликнул Рёгнвальд. – Чтобы там были не только их имена, жены и дети, но и их деяния и смерти.

– Надеюсь, со временем такой скальд найдется, – сказал Хальвдан. – Так ты убедился, брат мой Олав, что я настоящий наследник рода Инглингов? Или желаешь еще о чем-нибудь меня спросить?

– Д-да. – Олав взглянул на Рёгнвальда, на Йоркеля, на Аурнира, собираясь с духом. – Ты… конечно, я признаю, что ты мой брат и законный сын моего отца. Но подумай сам: будет ли хорошо, если мы разделим Вестфольд, когда и Вермланд нам больше не принадлежит, а в Вингульмёрке опять водворился этот негодяй Гандальв и приданое моей матери ушло из наших рук. У тебя есть Агдир – ты его единственный конунг. Не лучше ли будет, если вместо твоей доли отцовских владений ты примешь от меня хороший выкуп – серебром, золотой, оружием, скотом и рабами, любым имуществом, какое пожелаешь. И тогда мы будем оба жить в чести и довольстве, оба будем носить звание конунга и обладать обширными владениями. Я же обязуюсь во всем тебя поддерживать, вот, например, с этой твоей женитьбой на дочери Харальда из Согна.

Браги Скальд переменился в лице: на него повеяло ветром от крыльев двух черных воронов. Бог, носящий имя Подстрекатель Битвы, следил за этим делом и незримо подталкивал братьев на угодную ему тропу – политую кровью.

Слегка подняв брови, Хальвдан бросил взгляд на Эльвира и по его хмурому виду сразу понял, как надлежит ответить.

– Это щедрое предложение, но я не могу его принять…

– Это еще почему? – Йоркель едва не перебил его. – Если оно щедрое, что справедливо, почему ты отвергаешь его, даже не обсудив? Или ты богаче самого Ньёрда, если тебе все равно, сколько золота и скота можешь получить?

– Все в этой палате только что услышали песнь о славе моего рода. Неужели я буду так глуп и низок, что сразу после этого продам мою славу? Да будь гора золота с этот дом величиной – меня опозорит, если я ее приму.

– Твоя гордость величиной с этот дом! – воскликнул Аурнир. – Чем твою честь заденет, если ты заключишь с твоим братом честное и справедливое соглашение?

– Для законных сыновей конунга не существует честных и справедливых соглашений о выкупе доли наследства. Если бы один из сыновей был побочным, от рабыни, то он мог бы взять золото как откуп его прав. Но я имею право на власть и землю и не возьму ничего другого. Мне будет удачи, если я откажусь от земли, родной мне и моим предкам. Я должен разделить наследие моих предков, чтобы не быть отторгнутым от удачи рода Инглингов.

Хальвдан имел вид куда более уверенный, чем Олав, и взгляд его синевато-серых глаз был тверд как клинок. И эта уверенность такого молодого парня, ясное понимание своих прав и желания привело в бешенство старика Йоркеля, привыкшего к повиновению своего не менее знатного питомца – Рёгнвальда, а порой и его отца. Чем ярче Хальвдан показывал свой твердый нрав, сплавленный из непреклонности отца и непримиримости матери, тем меньше Йоркелю и его сторонникам хотелось заиметь над собой (или очень близко) такого конунга, явившегося, как тролль из-под земли.

– То, что для сына рабыни хорошо, для тебя недостаточно хорошо! – возмущенно закричал Йоркель, не в силах больше сдержать досаду на этого прыткого «карла». – Ты хуже…

– Что? – жестко прервал его Хальвдан, делая шаг вперед.

Гнев и несдержанность старика, годящегося ему в деды, вдруг странным образом успокоили его и вдохнули веру в себя. Хальвдан знал, что владеет собой лучше, а значит, победа будет за ним.

– Твоя мать была привезена сюда как рабыня! – трясясь от злости, продолжал Йоркель. – Этому был свидетелем и я, и все эти люди! – Он махнул дрожащей рукой в сторону свидетелей. – Ее привезли мало не в мешке! Когда никого из ее мужчин не осталось в живых и некому было заключить с конунгом договор о ее браке!

– Сам Гудрёд настаивал на законности обряда. – Хальвдан мельком вспомнил о попытке насильно напоить Асу свадебным пивом, но не решился оглашать такие подробности. – Гудрёд дал мне имя своего отца – Хальвдана Щедрого. Это значит, что он видел во мне своего законного наследника. Всем известно: нежеланным отпрыскам родовых имен не дают.

– В то время Гудрёд конунг еще не знал, что из этого выйдет! – поддержал Йоркеля его зять, Вандрад Капель. – Он не знал, что за женщину привез к себе в дом. Твоя мать – убийца!

– Твоя мать совершила злодеяние! – вступил Олав, и по его смущенному и встревоженному лицу было видно: накал спора придал ему храбрости сказать то, о чем давно думал. – Она лишила отца нас обоих, тебя и меня! Неужели за убийство моего отца я должен наградить землей ее сына?

– Ты – сын убийцы, и ты не можешь притязать на наследство убитого ею! – крикнул Йоркель, ободренный поддержкой конунга.

О том, что Олав – изрядный рохля, знала не только Аса.

– Я – сын двух убийц! – выразительно поправил Хальвдан и душевно улыбнулся сперва Олаву, а потом Йоркелю. Крупный острый нос и уверенный взгляд придавали ему сходство с вороном и наводили на мысль о Боге Воронов – Одине. – Мой отец, Гудрёд конунг, убил отца моей матери и ее брата. Убил, напав на их усадьбу внезапно, ночью. Моя мать отомстила ему по закону. И вы, – Хальвдан взглянул на свидетелей, – помните, что когда она сделала это, никто в Вестфольде не посмел ее упрекнуть. Тогда еще все хорошо помнили, что было перед женитьбой Гудрёда, и все признали законность ее мести. Если бы она не сделала этого, я не мог бы смотреть тебе в лицо, Олав, и не мог бы ни на что притязать, как жалкий сын рабыни. Но моя мать восстановила свою и мою честь. Поэтому я не откажусь от моих законных прав. Я моложе тебя годами, но не положением. Я не желаю лишнего, но полагающееся мне намерен получить. Я горжусь, что я сын такой женщины. Надеюсь, не хуже ее сумею защитить свою честь.

– Если бы мы могли спросить у отца, намерен ли он оставить тебе наследство, если бы знал, что выйдет из этой женитьбы!

– Да, ты коли умеешь говорить с богами, справишься и с этим! – бросил Йоркель.

– Готов доказать, что я – сын своего отца и не менее храбр, чем он.

Хальвдан в упор глянул на Олава, и в его блестящих глазах тот увидел намек на поединок. И перепугался так откровенно, что это поняли все: более грузный, с больной ногой, Олав не смог бы достойно выступить против младшего брата, если того научили держать меч в руке, – в чем не приходилось сомневаться.

– Пойди поговори с ним, – насмешливо сказал Йоркель. – Время сейчас подходящее.

– С ним… с отцом? – Хальвдан высоко поднял брови.

– С Гудрёдом конунгом. В эту пору, когда земля пробуждается, мертвые хорошо слышат живых. Проведи ночь на его кургане, может, он выйдет и поговорит с тобой. Уж не знаю, что у вас выйдет за беседа и отнесется ли он к тебе по-доброму. Но если ты к утру останешься жив… – Йоркель усмехнулся. – Права твои будут признаны.

– Я согласен, – легко ответил Хальвдан.

– Учти: едва ли нрав нашего покойного конунга улучшился от пребывания в Хель.

В голосе Йоркеля слышала многозначительность тайной мысли, но предложение даже раззадорило Хальвдана.

– Я это сделаю.

– И знай: мы присмотрим, чтобы ты не сбежал в темноте переждать где-нибудь в постельке.

– Тем лучше: больше свидетелей – больше славы. Я пойду прямо в эту ночь. Только… пусть меня проводят к кургану.

Только сейчас Хальвдан опустил глаза: разумеется, он не мог знать, где находится курган его отца. Йоркель понял его замешательство и снова ухмыльнулся щербатым ртом:

– Тебя проводят.