Похоже, в этом городе женщина не может сидеть одна в кафе без того, чтобы к ней не приставали мужчины. Их домогательства забавляли Ливию, пока она ждала за столиком в «Гамбринусе», чтобы Ричарди дошел до кафе по улице Кьяйя. Его маршрут она узнала в управлении полиции.

Ей было известно, что расследование завершено. Ливия узнала это от веселого и почтительного Гарцо, которому без обиняков объяснила, что пришла побеседовать с комиссаром. Но заместитель начальника, который случайно встретился с ней на крыльце, не упустил случая немного поболтать с дамой, у которой, как ему было хорошо известно, имелись очень высокопоставленные знакомые в Риме. И началось: «Как хорошо, что я встретился с вами! Как приятно снова видеть вас в Неаполе! Морской воздух вам к лицу, как говорят в нашей любимой столице». Но, догадываясь, что эта дама проявляет интерес к комиссару, и представив себе возможные благоприятные последствия этого интереса, он также воздал хвалу одаренности и успехам своего подчиненного.

В конце концов Ливия сумела от него освободиться, узнав, что Ричарди в любом случае вернется в кабинет ближе к вечеру и что, по привычке, ставшей почти ритуалом, он зайдет в «Гамбринус» и быстро выпьет там чашку кофе. Если синьора хочет его видеть, это кафе — самое лучшее место. Завершая разговор, Гарцо пообещал, что в ином случае сам отправит Ричарди к ней и позаботится, чтобы тот помчался во весь опор.

В каком-то смысле ей было намного трудней дышать рядом с этим человеком, чем рядом с мужчинами, которые, сменяя друг друга, сейчас в кафе старались привлечь к себе ее внимание взглядами, вздохами и подмигиваниями. Ее красота, элегантность и одиночество неудержимо влекли к себе нарядных модников, которые убивали здесь время, куря и выпивая. Легкая вуаль, спускавшаяся с ее шляпы, скрывала взгляд, но позволяла видеть сочные губы и красную помаду на них. Тело Ливии было затянуто в синее платье, перехваченное на талии кожаным поясом. Он был белый, и того же цвета были сумочка, туфли и доходившие до локтей перчатки. Пышная грудь и длинные ноги были ясно видны, хотя и прикрыты одеждой.

Она выбрала один из столиков, стоявших снаружи, опасаясь, что иначе может не увидеть, как комиссар пройдет мимо. Теперь она с притворным интересом наблюдала за гулявшими по улице людьми, а в это время не меньше десяти мужчин пожирали ее глазами.

Точней, десять мужчин и одна женщина.

Первые длинные вечерние тени пересекли шляпный магазин Джулио Коломбо, но Джулио этого не замечал. Он не обратил внимания даже на то, что стоявший перед ним клиент попросил у него скидку, и этот человек был должен повторить просьбу еще жалобней, чем в первый раз. А дело было в том, что Джулио Коломбо не сводил глаз с дочери, которая неподвижно стояла перед витриной и смотрела на улицу как тигрица, которая, укрывшись в засаде с подветренной стороны, поджидает газель.

Он начинал беспокоиться за девушку. Энрика никогда не говорила открыто о своем душевном состоянии, но отцу легко удавалось ее понять: дочь была очень похожа на него характером. Но в последнее время Энрика стала его удивлять. То у нее были красные глаза, словно она плакала, то внезапно ее лицо становилось свирепым. Энрику мучили необычные для нее мысли, но, похоже, она не была расположена говорить о них. И ее отец, скромный и сдержанный, не имел желания быть назойливым и задавать ей вопросы. Мать же ничего не замечала, а когда Джулио сказал ей о своей тревоге, ответила мужу, преуменьшая опасность: Энрика в конце концов влюбится в Себастьяно. Это маленькие любовные печали, это пройдет.

Но самому Джулио казалось, что положение ухудшается с каждым днем. Ему было ясно, что сын супругов Фьоре не имеет никакого отношения к состоянию души Энрики. Каждый день его дочь приходила в магазин незадолго до вечера и целый час смотрела на улицу сквозь витрину, холодно отстраняя от себя Себастьяно, если тот под каким-нибудь предлогом пытался заговорить с ней.

В душе Джулио отказался от этой помолвки уже много вечеров назад, с того момента, как заметил взгляд Энрики, когда Себастьяно приготовился всосать в себя кофе, как всегда, с омерзительным бульканьем. В этом взгляде была ярость, и Джулио не мог осудить дочь за это: его тоже раздражала эта привычка, а ему никто не предлагал вступить в брак с Себастьяно. И в тот момент, когда Энрика смотрела сквозь витрину, он снова увидел в ее глазах ту же ярость.

«А, вот она! — думала Энрика. — Сидит одна и курит в общественном месте. Где она взяла это серьезное лицо? И уселась она здесь именно в тот час, когда он заходит пить кофе. Я-то это хорошо знаю. Я нарочно прихожу сюда, чтобы видеть его теперь, когда больше не могу смотреть на него из окна. И я должна признать, что она действительно красивая и элегантная. Не вульгарная, как я сказала парикмахерше, чтобы та пересказала его экономке.

Что у меня есть, чего нет у нее? Почему он должен в конце концов выбрать меня, если может иметь такую женщину? Даже если я оденусь в ее манере, если не постыжусь быть одна под взглядами мужчин, я никогда не стану такой привлекательной. Но я его люблю, люблю его всем моим существом, и не смогу жить, не видя его глаза, хотя бы издали. Она ждет его, я это знаю. И он остановится поговорить с ней, а может быть, поцелует ее, как в тот раз. И у меня разорвется сердце, как в тот раз. Но я должна найти в себе силу ждать и видеть. От любви не отворачиваются».

«От любви не отворачиваются», — думал Ричарди, идя по улице Толедо. Так сказал Этторе Муссо. И так сказал Акилле Пивани. И дон Пьерино сказал, что в жизни бывает нужно хотя бы один раз взять инициативу на себя.

Теперь, когда карта страстей, которые окружили и сбили с ног герцогиню ди Кампарино, была полностью начерчена, комиссар опять оказался лицом к лицу с самим собой и больше не имел укрытия для своих мыслей. От любви не отворачиваются. Нужно взять инициативу в свои руки. Но какую инициативу? Взвалить на любимую свой крест? Заставить ее терпеть пытку, которую терпит он? Чтобы, гуляя рука об руку с ней летним вечером, говорить ей: извини, дорогая, я тебя не расслышал, потому что, знаешь, в том углу, как раз там, где стоит цветочница, мальчик со сломанной шеей кричит, зовет маму, и он меня отвлек? Может ли мужчина преподнести такую жизнь в подарок женщине, которую обожает?

Но он не мог лгать себе самому: образ Энрики рядом с тем красиво одетым молодым человеком мучил и преследовал его намного сильней, чем выцветшие образы трупов, стоявшие вдоль его пути. Он не мог быть с ней, но не мог и жить без нее.

Ричарди вздохнул, поднял взгляд и прочел на вывеске: «Книжный магазин Тревис». Он покачал головой и вошел в этот магазин.

Ливия видела, как он подходил к кафе, опустив глаза, с книгой в руке. Она подумала, что узнала бы его где угодно по тому воздуху нежного одиночества, который его окружал. Он как будто шел по другим улицам, где никто не может идти рядом с ним. Загадочный мужчина. Верней, загадка, ставшая мужчиной. Ливия не помнила, чтобы за всю свою жизнь была так очарована кем-то или чем-то. Сама того не замечая, она напряглась, как зверь, почуявший добычу.

Ричарди сначала не заметил Ливию и направился к стойке. Молодая женщина поднялась со стула и взмахом руки привлекла к себе внимание комиссара. А на другой стороне улицы сердце Энрики стучало так бешено, что его удары отдавались в ушах. Ричарди чувствовал себя неловко. Бросив быстрый взгляд на бледных от зависти посетителей за другими столиками, он сел рядом с элегантной чужеземкой, а та подняла вуаль, открыв перед ним свои прекрасные черные глаза и их сияющий взгляд.

— Наконец-то! Мне сказали, что ты не можешь выдержать работу допоздна без чашки кофе. Я жду тебя здесь уже много часов.

Ричарди явно был в затруднении. Так бывало каждый раз, когда Ливия открыто говорила о своем влечении к нему.

— Я шел… мне надо было допросить одного человека. Я не знал, что ты ждешь. И в любом случае ты знаешь, работа…

— Работа есть работа! — прервала его Ливия и засмеялась. — Видишь, я знаю все о твоем расследовании и о его блестящем завершении. Мне пришлось вытерпеть общество твоего слащавого коллеги, этого Гарцо, он не хотел отпустить меня, пока не расскажет о твоих подвигах. Но я ему сказала, что и так хорошо знаю, что ты герой. Точней, мой герой.

Ричарди нахмурился.

— Во-первых, — начал он, — Гарцо мой начальник, а не коллега. И уж точно я не открываю ему душу. А во-вторых, я никакой не герой. Убийца признался, вот и все.

Ливия сделала рукой жест, словно отталкивала от себя что-то надоевшее: она отвергала его упреки.

— Во всяком случае, я здесь не ради этого. Я хочу сообщить тебе важную информацию. Во-первых, я решила на какое-то время остаться здесь, в вашем великолепном городе. Я обратилась к одному моему давнему знакомому, театральному импресарио, и поручила ему найти для меня квартиру.

Ричарди открыл рот от изумления.

— Как это — квартиру? Почему?

— Ведь ты бы не хотел, чтобы я надолго осталась в гостинице? — И молодая женщина улыбнулась. — В квартире мне будет гораздо удобней. А позже я смогу нанять себе прислугу и наконец начну принимать гостей. Ты не думаешь, что общение с людьми пойдет мне на пользу?

Ричарди пожал плечами. Ливия продолжала, произнося слова по слогам, как учительница, которая говорит с туповатым учеником:

— Во-вторых, я решила, что у нашей дружбы должно быть развитие. Раз ты делаешь вид, что ничего не замечаешь, скажу тебе ясно: ты мне нравишься, комиссар Ричарди. Я не помню, чтобы мне когда-нибудь так нравился мужчина, и я намерена сделать наше знакомство более близким.

Комиссару хотелось быть где угодно, только не здесь. Кроме того, он чувствовал, что по меньшей мере за четырьмя соседними столиками люди замолчали, прекратив свой разговор, чтобы слушать его и Ливию. И это было ему неприятно. Однако некоторые вещи нужно говорить, и он скажет их Ливии.

«Он остановился и сел, — думала Энрика на другой стороне улицы. — Кажется, ему неловко, но он сел. Она позвала его, даже встала: сам он ее не заметил. Как можно не заметить такую женщину? А теперь что они говорят друг другу? Она считает на пальцах: во-первых, во-вторых. Что она считает? А теперь что он ей отвечает?» У девушки закружилась голова, и она прислонилась лбом к стеклу витрины.

— Энрика, ты хорошо себя чувствуешь? — спросил ее отец.

— Да, конечно, — ответила она. Ее глаза были полны слез.

Ей никогда не было лучше, чем сейчас.

— Знаешь, — начал Ричарди. — Я не думаю, что это хорошая идея. В нашем городе нелегко жить, и здешний климат может быть вреден для того, кто к нему не привык. И потом, ты ведь никого здесь не знаешь, верно? Ты будешь должна заводить себе друзей, а для одинокой женщины это непросто. Дом — а где? В каком квартале? Тебе будет нужна помощь, чья-то поддержка. А я не думаю, что подхожу для этой роли. Я даже уверен, что не подхожу. У меня нет времени и нет друзей, так что я, разумеется, не мог бы…

Ливия смехом прервала его рассуждения. Она хотела казаться веселой, но глаза у нее были грустные.

— Каким ты вдруг стал красноречивым! Ты знаешь, что я никогда не слышала, чтобы ты говорил так долго? И это для того, чтобы уговорить меня уйти. Знаешь, мой дорогой, что я на это скажу? Ливия Лукани не привыкла покидать поле боя. Чем больше ты меня убеждаешь, что я должна уехать, тем тверже становится мое решение остаться. Хотя, чтобы освободиться от меня, ты мог бы сказать мне одну вещь. Ответь мне откровенно: у тебя есть женщина?

Время словно остановилось для Ричарди. Четверо мужчин за соседними столиками затаили дыхание и ожидали его ответа с не меньшим волнением, чем сама Ливия. Он два раза открывал и снова закрывал рот. Если ответить «да», это будет ложь, но он выйдет из затруднительного положения, и, может быть, навсегда. Однако этого ли он хочет? Ливия красивая, веселая, страстная. Она нравится ему, и, когда она рядом, он чувствует странное волнение, которое не может быть просто смущением от неловкости. Но совесть не позволяет ему сказать, что его сердце свободно.

— Нет, — произнес он наконец. — У меня нет женщины. Но… я думаю об одной девушке. Она этого не знает, но я думаю о ней.

У Ричарди кружилась голова, когда он шептал в переполненном людьми кафе такое личное признание, говорил о том, что таил в самой глубине души. Его обдало жаром, как при лихорадке. По лицу Ливии словно пробежала тень, в ее глазах отразилась боль. Ричарди чувствовал себя так, словно ударил ее. Но через минуту она встала, уже опять улыбаясь, и сказала:

— Раз так, мой дорогой, я буду бороться. Я полагаю, что еще могу заслужить себе немного счастья и что ты владеешь этим счастьем, но оно где-то спрятано. Я намерена его искать, найти и взять себе. Скажи своей подруге, которая живет в твоем сердце, чтобы она паковала чемоданы и готовилась к переезду. А теперь извини, у меня есть дела: я должна искать себе дом.

Сказав это, Ливия ушла из кафе под взглядами десятков провожавших ее глаз.