Майоне медленно одолевал последний отрезок пути, который вел вверх, к его дому. Он шел обедать. Невероятно, но, даже при таком голоде, который чувствовал, он охотно обошелся бы без обеда. Для этого было несколько причин. Первая и главная: ему было невыносимо даже думать о еще одном овощном супе. Вторая: после вчерашней ссоры он был уверен, что жена встретит его холодным молчанием и этим лишит легкого разговора о пустяках, которым он так любил отвлекаться от мыслей о работе. И последняя причина: ему придется идти мимо фруктового магазина. Проклятый Ди Стазио поздоровается с ним и улыбнется, а эта улыбка всегда казалась бригадиру насмешкой.

Но чуть позже настроение Майоне мгновенно изменилось: за пятьдесят с лишним метров от своей двери он почувствовал запах лукового соуса по-генуэзски, фирменного соуса Лючии. Он никак не мог ошибиться: только соус из мяса и лука, который приготовила жена, мог бы пробудить его даже от глубокой комы. Этот соус был известен всему кварталу. До того как тема еды стала опасной, как минное поле, Лючия поддразнивала мужа — шутила, что он женился на ней ради ее соуса, а он отвечал, что она, может быть, права.

Это воспоминание еще сильней разозлило Майоне. Он подумал, что готовить генуэзский соус для детей именно сейчас, когда ему нельзя есть этот соус, — бессмысленная злая выходка. Лючия устроила ему эту пытку в наказание за то, что вчера вечером он отказался от супа. Ему захотелось вернуться в управление, чтобы не доставить ей удовольствия. Но потом он решил, что настоящий мужчина не уклоняется от испытаний, и поднялся по лестнице — печальный, но полный решимости.

Когда дверь открылась, ему в нос ударил райский аромат. Бригадиру показалось, что он чувствует запах жареной капусты брокколи и печеного картофеля. Кажется, пахло даже ромовой бабой. Настоящий рождественский обед в августе! Майоне не мог в это поверить. Что происходит?

Отметив в уме, что никто из детей не вышел, как обычно, ему навстречу, он прошел на кухню — и открыл рот от изумления. Стол был уставлен блюдами с едой, приготовленной всеми возможными способами. Приборов было только два, скатерть и посуда были те, которые появлялись на столе только по торжественным случаям. Лючия стояла около раковины и воинственно смотрела на мужа, вытирая руки тряпкой.

— А где дети? — спросил Майоне.

— У моей сестры Розарии. Они поели там и вернутся только вечером.

— Все это… кто это поставил сюда? — спросил бригадир, указывая на кушанья.

— А кто, по-твоему, мог это поставить? — спросила в ответ Лючия. Ее голос звучал сурово, но в глазах блестели веселые искры: она развлекалась. — Кому я, по-твоему, разрешила бы войти в мою кухню?

Говоря это, она подошла к Майоне и шутя толкнула его кулаком в грудь, делая вид, что бьет — раз, второй и третий, словно подчеркивая свои слова.

— И по-твоему, в Неаполе есть женщина, которая готовит лучше меня? И по-твоему, в Неаполе есть место, где тебе лучше, чем в твоем доме? И как, по-твоему, должна чувствовать себя женщина, когда видит, что муж не возвращается домой поесть? И по-твоему…

Он взял ее за запястье, прекращая удары, обнял за плечи, прижал к себе и ответил:

— А по-твоему, как себя чувствует мужчина, которого отвергают в его доме? А по-твоему, как себя чувствует муж, который видит, как его жена строит глазки идиоту, торговцу фруктами? Хоть он мне и школьный товарищ, я всегда успею выдернуть ему по волоску его крысиные усики!

А потом они оба смеялись и плакали, пока Лючия не сказала: «Садись за стол, а то придется выбросить всю эту божью благодать». И Рафаэле ответил: «Если решишь выбросить свой генуэзский соус, тебе придется пройти по моему трупу». Они целый час сидели за столом и ели, а потом занимались любовью, а после этого съели то, что оставалось — плача и смеясь.

Обед с Модо по крайней мере помог комиссару определить основную причину своего беспокойства. Дело было во втором кольце герцогини. Ричарди понимал, что тот, кто сорвал это кольцо, вывихнув палец, сделал это уже после преступления, но все же чувствовал необходимость дорисовать до конца картину чувств, вращавшихся в ту ночь вокруг трупа. Расставить все по порядку.

Поэтому во второй половине дня он пошел в особняк Кампарино. Зной был так силен, что движения тех немногих людей, которые вышли на улицу, казались медленными, как под водой.

Шарра подметал двор, стараясь держаться в тени колонн. Привратник стоял к Ричарди спиной и потому не заметил его появления. Комиссару пришлось дотронуться до его плеча. От этого прикосновения Шарра смешно подпрыгнул, отчего у него свалилась с головы шляпа, и громко взвизгнул:

— Ой, Матерь Божия! А, это вы, комиссар. Так вы меня доведете до разрыва сердца. Но извините меня за рассеянность, извините.

— Это ты меня извини. Узнай, дома ли молодой синьор Этторе. Я хочу с ним поговорить.

Коротышка дышал тяжело и прижимал руку к груди. В другой руке он держал поднятую с земли шляпу, которую тщательно очистил от пыли, а потом снова надел.

— Если хочется где-то подмести, то здесь, во дворе, всегда есть пыль, — виновато пояснил он. — Молодой синьор говорит, что я должен поливать гортензии сейчас, сразу после полудня. Но кто же будет ходить туда-сюда с полным ведром в эту жару? И поэтому я поливаю их вечером, да, и надеюсь, что он этого не заметит. Он сейчас наверху, посреди своих растений, как обычно. Разрешите мне пойти с вами, так я смогу его предупредить.

— Сначала я хочу на минуту зайти в прихожую герцогини, — ответил Ричарди.

Вслед за привратником он поднялся по лестнице и, пройдя первый марш, остановился на площадке, ожидая, пока тот откроет дверь. Он заметил, что Шарра волнуется и чувствует себя неуютно. Но это не было чем-то новым для Ричарди: в его присутствии не по себе было многим — курьеру Понте, полицейским, иногда даже Майоне. «Я один такой, — подумал Ричарди. — Я с другой планеты — с Луны, с Марса или со звезд. Обречен жить в одиночестве и видеть, как другие сторонятся меня словно заразы».

Он шагнул внутрь комнаты. Теперь она была чистой, и все в ней стояло на своих местах, как будто ничего не произошло. Но что-то произошло, и об этом свидетельствовал призрак Адрианы, побледневший, но еще различимый. Этот призрак тихо говорил комиссару из того же угла, где тот увидел его впервые уже шесть дней назад.

— Кольцо, кольцо, ты снял кольцо, у меня не хватает кольца, — шептали распухшие мертвые губы, между которыми, среди белых крепких зубов, высунулся наружу черный кончик языка.

Ричарди пристально смотрел на образ умершей. Руки он держал в карманах, воротник был расстегнут, узел галстука ослабил. Почему последней мыслью этой женщины было беспокойство из-за драгоценности, а не последнее обвинение или сожаление?

Он повернулся спиной к призраку, кивнул Шарре и вслед за ним поднялся по лестнице в комнаты Этторе. Сын герцога был на террасе. Он стоял, наклонившись над кустом желтых роз, спиной к вошедшим, и бережно, с величайшим вниманием, обрезал секатором ветки. Шарра со шляпой в руке дожидался возможности объявить о приходе Ричарди, но Этторе не подал виду, что заметил привратника. Через минуту сын герцога произнес:

— Прошу вас, комиссар, подойдите ближе. Вы знаете историю о желтых розах? А ты, Шарра, уходи.

Привратник с явным облегчением быстро покинул террасу. Было ясно, что ему не нравится быть в обществе комиссара и хозяйского сына. Ричарди продолжал стоять на пороге.

— Нет, этой истории я не знаю, — ответил он на вопрос Этторе. — А должен бы знать?

Этторе выпрямился, повернулся к своему гостю и провел рукой по потному лбу.

— Думаю, что нет, — ответил он. — Это арабское предание. Магомет стал подозревать, что его любимая жена, Айша, очень красивая женщина, была ему неверна. Тогда он спросил у ангела, как узнать правду: ангелы есть почти во всех религиях. И ангел посоветовал ему подарить Айше красные розы, а потом окунуть их в воду. Если цвет роз изменится, значит, жена изменила. Магомет принес Айше цветы и устроил так, что та уронила их в реку. И розы пожелтели. Желтый цвет — цвет ревности и обманутой любви.

Ричарди услышал в уме голос Софии Капече, которая утверждала, что она ангел смерти. Ревность настолько свела с ума эту женщину, что вызвала у нее желание наказать Адриану за то, что та предала ее мужа.

— И что стало с любимой женой? Кто-то выстрелил ей в лоб между глаз?

— Конечно нет! — засмеялся Этторе. — Ее только прогнали из дома. Вам не кажется, что ей повезло?

— А вот герцогине не посчастливилось так, как Айше. Ей выпала другая судьба.

Лицо Этторе стало суровым.

— Она была сукой, комиссар. Подлой и глупой сукой. Она делала то, что ей подсказывала ее больная утроба, и не считалась ни с чьими чувствами. Если вы ждете благодарности за то, что выяснили, кто ее убил, то получите эту благодарность не от меня. Более того, я полностью солидарен с женой ее любовника. Она сделала то, что должны были еще раньше сделать многие, поверьте мне.

— Ни вам, ни Софии Капече и никому другому не дано решать, имеет человек право жить или нет. Каким бы коварным ни был этот человек, — холодно ответил Ричарди.

— Но, как видите, кто-то взял на себя это право. — Молодой герцог пожал плечами и улыбнулся. — Я знаю о ваших… ночных прогулках и о вашем визите в один особняк недалеко от вашего дома. И об одном долгом разговоре.

Ричарди кивнул. Он не ожидал, что Этторе затронет эту тему и даже не задумывался о такой возможности: это не имело отношения к расследованию. Однако Этторе явно чувствовал сильное желание говорить об этом. И действительно, сын герцога продолжал изливать душу:

— Понимаете, комиссар, в каком-то смысле для меня облегчение, что я могу об этом говорить. Я понимаю Акилле. Я тоже иногда разрывался от желания все рассказать. Я думаю, это чувствуют все… влюбленные.

— Эти дела меня не касаются, Муссо, — сказал Ричарди. — Я должен был понять и объяснить себе кое-что, вот и всё. Остальное меня не интересует.

— Я знаю это, знаю. И благодарен вам за вашу чуткость. Но, поскольку вы теперь знаете, разрешите мне сказать:

если человек держит чувства в себе, они в конце концов загнивают и отравляют ему кровь. Понимаете, я всегда был таким. И никогда ничего никому не говорил. Я ходил в публичные дома с друзьями по университету, чтобы обо мне не говорили, чтобы не было намеков. А когда возвращался домой, меня много часов подряд рвало от омерзения. Моя мать подходила, гладила меня по голове и ничего не говорила. Я думаю, она знала: мать догадывается о таких вещах. Но она все равно нежно любила меня, а вот отец нет. Но может быть, он не любил бы меня в любом случае.

Ричарди ничего не сказал в ответ: говорить было нечего. В жарком воздухе дня, уже переходившего в вечер, жужжали насекомые. От запаха жасмина кружилась голова.

— Я боролся, поверьте мне, — снова заговорил Этторе. — Никогда ничего не происходило. Я влюблялся в коллег, в товарищей, но отворачивался от любви, убегал от нее, рвал отношения. И я ненавидел свое имя, этот дом, отца, который навязывал мне не мою природу. Меня удерживала здесь только мать, только ее нежность. А потом моя мать заболела.

— И в ваш дом вошла Адриана, — вставил Ричарди.

— Да, появилась эта сука и заняла место моей матери еще до ее смерти. Вы знали, комиссар, что она забралась в постель к моему отцу, когда моя мать была еще жива? Моя мать ужасно страдала от болей из-за опухоли, от которой умирала, а эти два грязных животных причинили ей еще и это страдание. Но судьба отплатила им за это: она убита и мертва, а он мучительно умирает день за днем.

У Ричарди холодок пробежал по коже: эта ненависть была намного ужасней, чем призраки мертвецов, погибших от руки убийцы.

— Но вы ее не убили. Это сделали не вы.

— Нет, у меня не хватило сил на такое. — Этторе покачал головой. — Я не создан для того, чтобы действовать. Я проклятый теоретик, который только пишет. Но я ее ненавидел, это точно, ненавидел. Каждую минуту я желал ей смерти. Почти сразу она попыталась меня соблазнить: это был ее способ приобретать союзников. Она ночью вошла ко мне в комнату полуголая вскоре после того, как умерла моя мать. Я стал ее прогонять, и тогда знаете, что она сделала? Засмеялась. Сперва удивилась, а потом засмеялась. Я знал, что для того, чтобы ее отвергнуть, нужно быть… таким, как я. Может быть, с ней ни разу не случалось такого. И с тех пор она не упускала ни одного случая, чтобы унизить меня или высмеять. Я даже говорил об этом отцу, но он ничего не замечал или делал вид, что не замечает. Именно с тех пор мы с ним не разговариваем.

— Расскажите мне о кольце, — ровным голосом попросил Ричарди.

Этторе вздрогнул, словно ему дали пощечину.

— Кольцо? — спросил он. — Откуда вы знаете про кольцо?

Выражение лица Ричарди не изменилось.

— При вскрытии, — ответил он, — была обнаружена царапина на среднем пальце левой руки. Она возникла после смерти, поскольку там нет гематомы. Очевидно, что кто-то снял с пальца кольцо, которое герцогиня носила на руке. Этим «кем-то» могли быть только вы. Вы один вернулись в дом после ее смерти.

Этторе, глядя перед собой невидящим взглядом, стал рассказывать, словно говорил сам с собой.

— Я люблю его. Я люблю его так, как никогда не любил, я даже не думал, что могу так любить. Мы скрывались, мы тысячу раз пытались расстаться. Я боролся; мы боролись. Но против любви не сражаются, комиссар, потому что тот, кто сражается с ней, губит себя. И гибели нельзя избежать. Значит, нужно взять инициативу в свои руки — сорвать любовь, как один из этих цветов. Кто влюблен, тот любит и мир. Ему хочется петь, кричать, смеяться без причины при свете солнца. А я должен был прятаться, уходить ночью и возвращаться до рассвета, как волк или преступник. В ту ночь я вернулся счастливый и обнаружил там эту суку, мертвую, в комнате с открытой дверью, на диване, с дыркой от выстрела во лбу. Ее рука висела в воздухе, и на одном из пальцев было кольцо моей матери. Когда-то мать ласково касалась меня этим кольцом, и я всегда буду помнить каждую ее ласку. Это обручальное кольцо моей матери, кольцо супруги. Та сука не была достойна даже смотреть на него, а носила, как будто оно всегда ей принадлежало. Да, я сорвал кольцо с нее и вложил в этот рывок всю свою силу. Я забрал его. Оно здесь, в том ящике. Иногда я достаю его и чищу, но сука, носившая его, испачкала его навсегда. Это больше не кольцо моей матери. Как будто мать умерла из-за нее во второй раз.