На следующее утро, придя в управление, Ричарди был готов к борьбе с чувством, которое испытывал каждый раз, когда заканчивал расследовать убийство, — ностальгия с примесью разочарования и бешенства.

Самым нелепым чувством в этой смеси была ностальгия. В каком-то смысле комиссар скучал без мыслей о законченном расследовании. Расследуя преступление, Ричарди всегда был как одержимый: мысли о нем в какой-то степени присутствовали в уме комиссара, чтобы тот ни делал в течение дня. Его ум непрерывно работал над раскрытием преступления, и, когда эта постоянная мысль, кончив свое дело, угасала, комиссару начинало ее не хватать. Как будто из комнаты вынесли загромождавший ее огромный предмет мебели, и она в один миг стала печальной и пустой, как была раньше.

Разочарование порождалось тем, что он опять увидел ад человеческой души и извращенных чувств. Все те же страсти, ничего нового.

А бешенство возникало из-за того, что он еще раз осознавал бесполезность того, что делал. Чего он, в сущности, добился, выяснив, что София Капече убила Адриану Муссо ди Кампарино? Что будет теперь с двумя детьми, когда их мать заперта в лечебнице для сумасшедших преступников, а герцогиня мертва?

Записывая в протокол признания убийцы, он думал, что иногда решение, принятое для борьбы со злом, бывает хуже, чем само зло. А против этого решения нет другого решения. По ассоциации с этими мыслями перед его глазами возник призрак жертвы убийства, как будто он был осужден видеть ее перед собой.

Так бывало всегда: на следующий день, после того, как завершал расследование, он сводил счеты со своим даром. После признаний и доказательств, очевидных фактов и улик, его дар напоминал о себе и требовал, чтобы Ричарди обратил на него внимание. Сейчас комиссар снова увидел перед собой Адриану, красивую и высокомерную даже после смерти, с дырой от пули между глаз. Ее руки были опущены вдоль тела, и она, как одержимая, повторяла:

— Кольцо, кольцо, ты снял кольцо, у меня не хватает кольца.

Значит, из соревнования колец-соперников победителем вышло то, которое Капече сорвал с ее пальца в театре. Было совершенно ясно, что герцогиня в последнее мгновение перед смертью узнала Софию. Ее ум начал связывать убившую ее женщину с вещью, которая раньше принадлежала убийце. Но пуля пробила мозг и, разорвав его, положила конец и этой мысли, и любым другим.

Но кто-то ведь сорвал с уже мертвой герцогини второе кольцо, думал Ричарди. И анализы Модо указывают, что на ее теле есть повреждения, словно она с кем-то боролась. Но София Капече не говорила ни о какой борьбе. Правда, она не в своем уме. Может быть, перед выстрелом из револьвера была схватка, и сумасшедшая одержала победу, а потом выбросила воспоминание об этой части событий из своего сознания или просто решила не рассказывать о ней.

Раздался тихий стук в дверь, потом она открылась и вошел Майоне.

— Добрый день, комиссар. Как у нас дела сегодня утром? Вы уже видели, какая сегодня жара. Вы, значит, сами пишете протокол с признаниями?

Ричарди кивком поздоровался с бригадиром и ответил:

— Да, я сам его пишу. И чем больше я думаю, тем сильней жалею этих двух детей, у которых уже не было отца, а теперь нет и матери.

Майоне пожал плечами:

— Да, я знаю, это печально. Вы правы. Но кто-то же должен был убить герцогиню. Какое-то время я даже опасался, что это был мальчик, Андреа.

Вот именно, Андреа! — подумал комиссар. Это крепкий телом и сильный подросток, он мог помогать матери в особняке Кампарино. А потом мать это скрыла или просто забыла, что он тоже там был. Такое могло случиться.

Пока Ричарди отвечал бригадиру, открылась дверь, и в кабинет торжественно вошел Гарцо, веселый и пахнущий духами, а следом за ним Понте, смотревший то на пол, то на потолок.

— Браво, Ричарди! Брависсимо, тысячу раз браво! — заговорил Гарцо. — Это гениально, должен вам сказать, действительно гениально! И вам тоже браво, Майоне!

Ричарди, по-прежнему с пером в руке, смотрел на заместителя начальника, и чернила капали с пера на протокол.

— Почему «браво», доктор? Что тут гениального? Мне кажется, что я не сделал ничего особенного.

Гарцо не желал ни на йоту умерить свой энтузиазм.

— Я сказал «гениально» и снова заявляю: это гениально! — восторгался он. — Вы не представляете, как мы волновались — синьор начальник управления и я. Мы опасались, что убийцей герцогини Муссо ди Кампарино окажется кто-то из ее семьи и об этом станет широко известно. А ее семья — одна из самых уважаемых в городе. Например, это, не дай бог, мог сделать ее пасынок. О сыне герцога говорят, что у него есть друзья, которые… о которых лучше умолчать. Или это мог сделать журналист Капече, болтун и, возможно, даже инакомыслящий. Он натравил бы на нас своих коллег, которые только этого и ждут. А вы арестовали кого? Его жену! Теперь он должен будет молчать, его друзья могут ему только сочувствовать, а семья Кампарино выходит из этого дела чистой. Браво, Ричарди! Мы в очередной раз гордимся вами!

Майоне тихо присвистнул, словно вырвался пар из котла, в котором поднялось давление. Ричарди ответил холодно:

— Я рад, доктор, вашему удовольствию от того, что одна женщина умерла, а другая женщина, мать двух детей и верная любящая жена, заперта в лечебницу для душевнобольных преступников, и, может быть, навсегда. Я рад вашему облегчению от того, что две семьи разрушены навсегда и что их имена много лет будут покрыты позором. И я должен с сожалением сообщить вам, что это решение придумали не мы. Его придумал лишь демон искаженной и полной отчаяния страсти.

После слов комиссара в кабинете наступила глубокая тишина. В открытое окно влетел гудок отплывающего корабля. Понте стал почти фиолетовым и внимательно рассматривал место на стене, где облупилась штукатурка. Гарцо сглотнул, повернулся к Майоне и сказал ему с видом сообщника:

— Вот так всегда: наш Ричарди стесняется. Никогда он не хочет, чтобы его по заслугам хвалили за блестящее раскрытие преступления. Конечно, жаль, что одни люди умирают, а другие убивают кого-то даже в наше время, когда мы должны думать об ожидающем нас светлом будущем. Но, к счастью, именно мы из всех людей расставляем все по местам — находим виновного и отправляем его под замок. Вы, Майоне, тоже отлично поработали. Если вы придете в мой кабинет и расскажете мне в основных чертах о том, что произошло, я уверен, что смогу добиться, чтобы вы получили благодарность.

Среди достоинств Майоне не было дипломатичности. Его лицо не говорило, а просто кричало об отвращении.

— Нет, доктор, — ответил он. — Извините меня, но я должен сейчас уйти по срочному делу.

— И что это за дело? — спросил Гарцо.

— Не знаю, но я уверен, что оно срочное. Разрешите откланяться, — ответил бригадир, дотронулся рукой до козырька фуражки и ушел.

Гарцо, выпятив грудь и улыбаясь, снова обратился к стоявшему неподвижно комиссару:

— Тогда я жду протокол от вас, Ричарди. Снова благодарю вас и желаю дальнейших успехов. Идем, Понте, у нас очень много дел.

Беспокойство, которое испытывал Ричарди, после визита заместителя начальника заметно усилилось и заставило комиссара уйти из управления до обеденного времени. Задумчивый и печальный, он снова оказался у больницы именно в то время, когда доктор Модо выходил из нее, чтобы пойти поесть.

— Вот она, моя жизнь. Моих коллег ждут у ворот красивые женщины — кого очаровательная подруга, кого любящая жена. А посмотри, кто достался мне — грустный полицейский, и даже не красивый.

— Не жалуйся, Бруно. Мне кажется, здесь не было очереди из людей, желающих угостить тебя обедом.

Модо сдвинул шляпу на затылок и промокнул лоб носовым платком.

— Лучше быть одному, чем с плохим спутником. Однако я дал клятву бороться со страданиями, а ты — чемпион мира по горю. Поэтому я с болью в сердце вынужден согласиться. К тому же ты очень богат, а я всего лишь бедный муниципальный врач. Куда ты меня поведешь?

В траттории, куда они пошли, доктор, как обычно, ел за двоих, а Ричарди кромсал вилкой макароны в своей тарелке и лишь односложно отвечал на попытки друга завязать с ним разговор. А любимой темой таких разговоров, была, разумеется, политика.

— Ты представляешь себе, до чего мы дошли? Приходит ко мне какой-то парень, по-моему студент, в очках, одежда приличная, но поношенная — локти пиджака словно из веленевой бумаги. Калабриец или, может быть, луканец — я их всегда путаю. В общем, хороший молодой человек. Из тех, которые работают, чтобы заплатить за учебу, и еще посылают деньги домой. Я его увидел в зале ожидания. Он никого не звал, а тихо сидел и прижимал ко лбу носовой платок. Я его спрашиваю: скажите, не могу ли я быть вам чем-нибудь полезен? Он отнимает платок ото лба, а там — рана длиной десять сантиметров. Должно быть, ножевая. Всего на волосок от глаза. Еще чуть ближе — и он остался бы кривым. Я спросил: кто же это сделал? А он: я упал. Черта с два он упал! Он был на собрании каких-нибудь свободомыслящих, может быть, социалистов. Туда пришли эти боевики фашистской партии, отряд из десяти человек. А он убегал медленней всех. Этот рассказ мне пришлось словно щипцами тащить из него. И знаешь, что он сказал мне под конец? «Доктор, я позволю вам зашить эту рану, только если вы мне поклянетесь никому не говорить об этом». В какую же это мерзость превратился наш мир? Ты можешь мне ответить на этот вопрос?

Ричарди печально покачал головой.

— Бруно, — сказал он. — Я знаю, что дела идут плохо. Поверь мне: я даже испытал это на себе. Но ты много значишь для всех, кому помогаешь и кого защищаешь. Позволь мне один раз защитить тебя, обратившись к тебе с просьбой. Я даже не прошу, а умоляю тебя: следи за тем, что говоришь, в особенности в общественных местах. Не спрашивай, как я это узнал, но я знаю, что за тобой следят. Всем было бы тяжело потерять тебя, хотя у тебя и уродливое лицо.

Модо так ударил кулаком по столу, что посуда зазвенела и кто-то повернулся к ним.

— Что такое? И ты тоже? Ты тоже начинаешь говорить как они? Нельзя ли мне узнать, с кем ты говорил обо мне? Я имею хотя бы право знать своих врагов?

Ричарди положил ладонь ему на руку и прошептал:

— Тихо. Видишь, на нас смотрят! Именно таких ситуаций надо избегать. Когда я расследовал убийство герцогини — ты помнишь, последней, кого ты вскрывал, — мне пришлось допрашивать одного человека. Он из их полиции, хотя мне противно называть ее полицией. Но он неплохой человек, по меньшей мере мне так показалось. И он сказал мне, чтобы я предостерег тебя от опасности. Я сделал это на свой страх и риск. Не заставляй меня раскаиваться.

Модо подумал над его словами и успокоился. Это и предвидел Ричарди: Бруно не сболтнет того, из-за чего его друг может оказаться в опасности. Кроме того, врача тронуло то, что такой человек, как комиссар, заботится о нем.

— Хорошо, — сказал Модо. — Постараюсь быть осмотрительным. А по поводу герцогини я слышал, что ты задержал убийцу — жену этого журналиста, как его фамилия…

— Капече. Да, ты прав, но я хотел поговорить с тобой еще и об этом. Эта женщина, жена Капече, сумасшедшая.

Конечно, будет экспертиза и все такое, но нет сомнений, что она не в своем уме. Так вот, как подсказывает твой опыт: может человек в таком состоянии сделать что-то, а потом помнить только часть этого?

Модо внимательно смотрел на него сквозь дым сигареты.

— Я смогу ответить тебе, если ты объяснишь мне, что конкретно имеешь в виду.

Ричарди вздохнул и пояснил:

— Ты помнишь, как рассказывал мне, в каком состоянии был труп герцогини? Ты говорил про борьбу: сломанные ногти, перелом ребер.

— И признаки удушения, я прекрасно это помню. Так в чем дело?

— А в том, что жена Капече сказала нам, что пришла туда и выстрелила в спавшую герцогиню через подушку. Она не говорила о борьбе.

— Я снова спрашиваю: в чем дело? Она выстрелила или нет? Если она секунду или тридцать секунд продержала подушку на лице герцогини и встала коленом на живот герцогини, чтобы удобней было стрелять, а та ухватилась за ее платье и при этом поломала себе ногти, которые были длинными и идеально ухоженными, а значит, хрупкими, то вот тебе и клиническая картина, обнаруженная при вскрытии. По-моему, все вполне логично. Ты говоришь, что она сумасшедшая, а такие люди могут развить огромную силу, даже не осознавая этого. Я помню, на войне был один…

Но Ричарди был слишком сосредоточен на своих мыслях, чтобы выслушивать послеобеденные разглагольствования врача.

— А пальцы? — продолжал он. — Ты мне говорил, что один палец был оцарапан, словно с него сорвали кольцо, приложив большую силу. Причина этого стала ясна во время расследования. Но другой палец? Он был вывихнут после смерти, потому что на нем не было гематомы. А Капече не говорил, что сорвал кольцо с трупа.

— Ну, этого я не могу знать, — развел руками врач. — Я ученый, а не гадатель. Я могу тебе уверенно сказать и уже сказал, что палец был вывихнут, когда несчастная герцогиня уже покинула наш гнусный мир. Если потом кто-то снял с нее кольцо или таким странным извращенным образом надругался над ее трупом, то мне об этом ничего не известно. Извини меня, но в этом случае сумасшедшим выглядишь ты. Синьора Капече призналась, вы нашли орудие преступления, доказательства и улики, которые ты нашел, подтверждают ее признание. Скажи мне, чего еще ты хочешь?

Ричарди провел рукой по лицу, словно прогоняя муху, и ответил:

— Ты прав. Может быть, у меня просто не получается мгновенно прекратить расследование, вот и все.

Модо откинулся на своем стуле, сложил руки за головой, улыбнулся и сказал:

— Так оно и есть. Если бы ты был не ты, не борец с преступностью и жрец правосудия, я бы посоветовал тебе сходить со мной в новый бордель, который открылся в Торретте. Там работают девушки-француженки. На самом деле они из Муньяно, но, поверь мне, такие, что дух захватывает. Но поскольку ты упрямо хочешь быть самим собой, я, пожалуй, позволю тебе уйти. Возвращайся к себе, барахтайся в грязи. Но как ты дал мне совет, так и я хочу дать совет тебе. Иногда на время давай себе покой. Развлекись, сделай что-нибудь для себя самого. Иначе ты попадешь в палату, соседнюю с палатой синьоры Капече. Это говорю тебя я, Бруно.

— Ну и пусть! Это значит, я займусь своим любимым развлечением — погоней за врачом-бунтовщиком! А теперь выпьем кофе. На этот раз плати ты.