Возвращаться тем же маршрутом было проще. Не быстрее – с ранеными особо не разгонишься, – но проще, когда за очередным поворотом не ждет намертво заклинившая герма и не нужно тратить время на поиски обхода.

Искушения попробовать перенести нас Перестройкой так и не появилось, как не появилось уверенности, куда точно она нас закинет. Она меняет этажи и целые блоки местами, и не хотелось бы, чтобы кто-то по нашей вине вдруг оказался посреди заброшек.

Мы почти добрались до Качелей, когда на одной из площадок перед раскрытой лифтовой шахтой увидели человека. Он сидел на коленях, свесив голову и ссутулив плечи, весь серый, будто обваленный в коридорной пыли. Сибиряк подал сигнал замедлиться и приглушить фонари, но я уже узнал эту рваную тельняшку и этот протез.

Каким-то шестым чувством, не иначе, Вовчик почуял наше приближение и поднял голову. Разлепил кровавое месиво на месте губ, и предо мной вдруг ясно промелькнули картинки: Полина со связанными руками, Боря с ножом…

– Серег, уебывай…

Разница была лишь в том, что избитого Вовчика никто не связывал, а вместо одного сумасшедшего сектанта нас ждала целая прорва хорошо вооруженных головорезов.

Они возникли как из ниоткуда и отовсюду сразу, окружили нас в один миг. Их будто прибавилось, нас же стало меньше. Мы ощетинились стволами в ответ. Третья встреча обещала быть решающей, и совсем не в нашу пользу.

– Так-так-та-а-ак! – Кирзач вальяжно спускался по лестнице, выстукивая окованной подошвой по ступенькам. Каждый его «тук» и «так» отзывались во мне зубной болью. – Кто это у нас? Я же говорил, что проще дождаться их на обратном пути! Как учил кто-то из великих вождей: просто повремени и окажешься прав.

Вовчик смотрел на меня снизу вверх. Ему досталось. Его железка безвольно болталась у бедра, из нее вынули бета-гальванику.

Я ничего не понимал. Как Кирзачу удалось поймать его? Что Вовчик вообще здесь делает?

– Дождался, что теперь? – Зоя чуть качнула дулом автомата.

У нас были Ералаши, у них были Ералаши – слишком много Ералашей для такой маленькой прилифтовой площадки. Если начнется бойня, она будет короткой и жестокой.

Я должен был что-то сделать.

– Теперь, Зоечка, вы сложите оружие. Поздравляю с обновкой, кстати, но вы еще не доросли до таких игрушек. А ну-ка посмотри, что у меня есть!

Кирзачу подали сверток, зашелестел брезент, обнажая приклад, весь в засечках и зарубках, которые не спутаешь ни с какими другими. Зоя не отреагировала.

– Мы почти до «ИЗа» дотопали, как увидели груды дохлых тварей, а среди них – она! Лежит целехонькая, заряженная. Ну, думаю, сожрали нашу Зоечку, аж слезу пустил от досады, честно-честно! А потом еще раз думаю: ну как же, такого опытного ходока и вот так вот запросто сожрать? Не верю! Парни мои на винтовку глаз уже положили, а я им – нет, говорю, вернется Зоя наша, я ей лично отдам! Ну так как, меняемся?

– Ты достал? – Я обращался к Вовчику и только к нему. – Достал?

Что-то пошло не по плану, что-то вынудило его прыгать обратно в дрезину и катиться сюда, прямо в лапы этих ублюдков. Сейчас это было не важно – главное, чтобы он успел забрать лекарство, чтобы додумался примотать его к бедру, проглотить, засунуть в задницу, что угодно. Чтобы занятые батареей из его протеза мародеры не додумались обыскать его как следует. Слишком много «чтобы»…

И по взгляду Вовчика я все понял.

Мне не хотелось делать это снова. Всякий раз, когда я применяю свои способности, кто-то умирает – Гигахрущ берет свою неизменную дань.

Неплохо бы для разнообразия хоть кого-нибудь спасти.

Часы откликнулись на удивление легко, мигом потяжелев на запястье. И тотчас вибрация пробежала по стенам.

– Перестройка? – сипло спросил человек Кирзача, тот, что принес винтовку Зои.

Я не заметил, кто из командиров раньше отдал безмолвный приказ, или само давление стало критическим, срывая все клапаны. Как и в первую нашу встречу, драка завязалась моментально.

Левый рухнул под ударами приклада. Правый взревел раненым порождением Самосбора и одним прыжком свалил с ног сразу двоих. На меня набросились откуда-то сбоку, выбили автомат, принялись выкручивать руки – впрочем, не слишком умело, – и я уже не видел, что творится с остальными из нашей команды. Только как вскочил Вовчик и тут же оказался с оружейным ремнем на шее. Его душили сзади. С работающим протезом он бы обязательно вырвался, но одной руки ему не хватало.

Мне ненадолго удалось высвободить локоть. Попытка размахнуться и стукнуть кого-нибудь из тех, кто ломал мне сейчас кости, провалилась: часы стали слишком неподъемными.

Бессмысленно, если под Перестройку попадет целый этаж. Возможно ли отправить его по частям? Самое время проверить.

– Вова! – заорал я, стараясь игнорировать боль в плече. Еще чуть-чуть, и оно выскочило бы из сустава. – Шахта!

Вытащить хотя бы его. Дать Ире шанс, в котором она так нуждалась. Оплатить долг.

Меня согнули в три погибели, с предплечий будто содрали кожу.

Я вспоминал изо всех сил. Наш блок, где знакома каждая щербатая ступенька, каждое похабное слово в лифтовой кабине. Окно на четвертом, баррикады Сидоровича на седьмом, криво выведенное «СТУКАЧ» на нашей герме… Огни в шахте.

Щелк. Свет.

Щелк. Тьма.

Чего-то не хватало. Во мне будто что-то отсырело, пропитанное потом с моего тела, слезами из моих глаз.

– Помоги мне, Вова, – рычал я сквозь стиснутые зубы. – Ты должен ее спасти! Подумай о той, кого любишь, о той, кому обещал вернуться! Дай мне направление! Шахта…

– Да забей ты пасть! – Кулак несколько раз опустился мне на затылок.

Меня прижали к полу: бетон под щекой холодный, как кусок льда, цементная крошка впивается в висок, чье-то острое колено намеревается разъединить мои позвонки чуть выше поясницы.

Под хруст собственной шеи я все-таки выкрутил голову так, чтобы видеть Вову у самой шахты.

– Думай только о ней!

Это был вопрос веры. Моей в себя, его в меня. И мы поверили.

Я ожидал чего угодно – что он исхитрится и сбросит с себя удавку, что попытается ухватиться за лестницу или дотянется до тросов… Точно не этого.

Вовчик наклонился вперед, принимая тушу позади на спину, а затем резко оттолкнулся ногами, отправляя себя вместе со своим душителем в раскрытый зев шахты.

Время замедлилось. Звуки борьбы заглушил пистолетный выстрел. А сразу за ним мыльными пузырями лопнули последние попытки нашего сопротивления.

Кирзач заглянул в шахту, прощупывая дно лучами пары фонарей. Из меня вырвался сдавленный стон. Я даже не знал ее высоты.

– Ничё не понимаю. – Кирзач кивнул одному из своих людей: – Метнись проверь, где мы.

Все было кончено. Избитых и разоруженных близнецов свалили около стены – два вялых, безвольных тела, два комбеза, набитых тряпьем. Неподалеку заходился кашлем Сибиряк, держась обеими руками за грудь. Стреляли в него, но раны я не разглядел, судя по всему, пулю остановил кевлар.

Зою держали трое, за локти и за волосы. Кирзач встал напротив нее, заложив руки за спину и сверкая своей железной улыбкой.

– Видишь, как оно бывает, Зойка? Ты думаешь, что ты самая крутая на этажах, а потом бац! И допрыгалась. Допрыгалась, я тебя спрашиваю? Допрыгалась, паскуда, тварь?

Он бил наотмашь, звонко лупил раскрытой пятерней по лицу. Слева направо, справа налево. Не имея возможности заслониться, Зоя только жмурилась, не издавая ни звука.

– Тварь какая, паскуда! Ты подумай!

В тот момент, когда шустрая струйка из ее брови побежала по скуле, я поклялся убить его. Поклялся увидеть, как бетон ломает его кости и вся тяжесть Гигахруща выдавливает внутренности из его поганого тела. Но Гигахрущ не отвечал, когда был так нужен.

Вернулся человек Кирзача, приволок за собой слабо протестующего Лазарева, о котором все успели забыть.

– Вроде как мы на месте. Зато вот кого нашел!

Ученого пинком под колено усадили рядом со мной. Неужто пытался бежать?

Кирзач кинул короткий взгляд на шахту, затем на меня и развел руками.

– Ну что, кто из вас порадует папочку и отведет нас к схрону? У-у-у, тайное логово! Я весь в предвкушении. Что, нет желающих? Зоечка? Кучерявый? А мелкого куда потеряли?

Зоя молчала. Ненависти в ее глазах хватило бы утопить целый этаж.

Я лежал, обездвиженный, в той же позе. Кирзач наступил кончиком сапога мне на пальцы и присел, волосы на моем темечке зашевелились от его дыхания.

– Здоровские часы. Застежка только выглядит сложновато, сниму-ка их так.

Нож плавно опустился на мое запястье, и я ощутил, как сталь вжимается в кость. Боль обожгла секундой позже, и на самой границе зрения набухли чернильные пятна.

Гигахрущ заходил ходуном, с потолка посыпалась каменная крошка.

– Сейчас тут все развалится, – донеслось откуда-то сверху, но Кирзач не обратил внимания. Он не остановится, пока не оттяпает мне конечность.

– Хватит, – словно издалека услышал я обессиленный голос Зои. – Не надо. Мы отведем. Все мы. Живые.

Кирзач посидел еще с минуту, раздумывая над чем-то или делая вид, упиваясь моментом и продолжая давить на нож, затем сказал:

– Вот и славно.

Он легко расстегнул браслет, забрал часы и встал. Едва с моей спины исчез груз и мне позволили сесть, я прижал к себе горячую, пульсирующую руку. Кровь обтянула ее жутковатой перчаткой. Задрал голову к потолку с косой трещиной, которой еще недавно там не было. Знать бы, как обрушить его на врагов, не задевая друзей.

Наши припасы полетели из вещмешков на пол. Под одобрительные возгласы по рукам пошли патроны, лекарства и баночки с бурым биоконцентратом.

– Да вы Корпус обчистили, не иначе!

Кирзач поднял комок ткани в засохших пятнах – мой старый платок – и бросил мне.

– Обмотайся, а то истечешь раньше времени и наша Зоечка передумает. Да, Зоец?

Платок быстро напился новой крови. В складках ткани захрустел забытый сахар Пашина.

Кирзач навис над нами с Лазаревым.

– Вы как-то знали, что Перестройка затронет только шахту. Знали ведь? Ваши ученые штучки? Будет что послушать по дороге.

Он наклонился ниже и щелкнул у Лазарева перед носом железной челюстью. Затем у самого уха, и сразу около второго. Ученый отстранялся и всякий раз вздрагивал, тонко поскуливая. Кирзача это забавляло.

А у меня внутри все слиплось в холодный ком. Наиздевавшись, Кирзач расхохотался и обернулся к своим, чтобы бодрым голосом раздать указания, а я по-прежнему слышал в нескольких пролетах от нас отчетливое «клац-клац»…

***

Режим не терпит инакомыслия. Он умеет расправляться с теми, кто выделяется, рушит строй, идет наперекор.

Режим бесчеловечен и слеп, но нам есть чему у него поучиться.

Почему же мы не учимся? Почему допускаем среди нас таких, как Кирзач? Мы видим будущего человека, который с ранних циклов проявляет жестокость к сверстникам, и говорим: «перерастет, перебесится». Видим подрастающего человека, привыкшего не считаться с другими, брать все силой, и думаем: «перевоспитают». Видим готового человека, поколачивающего жену и подворовывающего на фабрике, и предвкушаем: «попадется, кому следует». Мы надеемся на систему образования, на страх перед Корпусом, на горластых политруков, строгих начальников и бригадиров. Мы перекладываем ответственность на режим, ждем, что он за нас выбьет всю дурь из нарушителей порядка, придушит железной рукой.

Чаще так и бывает…

Мы научились обличать своих монстров, но не знаем, что с ними делать до тех пор, пока не станет слишком поздно. Так где же тот механизм саморегулирования, который мы упускаем? Или общество, раз за разом вынашивая монстров подобно Самосбору, обречено вечно полагаться на режим?

Интересно, что сказал бы Главко на этот счет.

– Звони, пускай открывают! – Кирзач подтолкнул Зою к коммутатору у гермы.

Она упрямо тряхнула головой. Лицо ее распухло, словно у беспробудной пьяницы, и потемнело от кровоподтеков. Руки ей связали жгутом за спиной, как и Сибиряку с близнецами. Нам с Лазаревым – спереди. Нас не посчитали опасными.

– Опять резину тянешь? Не надо тянуть, не люблю.

Он со вздохом расстегнул кобуру.

– У вас там есть медикаменты?

С этими словами он несколько раз выстрелил Правому в живот. Левый зарычал и приготовился к прыжку, но его грубо уложили лицом в бетон. Зоя вздрагивала с каждым выстрелом. Кирзач подтянул ее к себе, заорал на самое ухо:

– Алё, как слышно?! Твоему другу плохо, выручай!

Мы смотрели, как Правый корчится на полу, и были не в силах что-либо сделать. Даже если комбез сдержал все пули, с такого расстояния их энергии хватило бы превратить его внутренности в кашу.

Всякому из нас знакома эта беспомощность, она наш спутник с детства. Перед окружающим нас бетоном, перед Самосбором, перед людьми в черных противогазах… Перед невменяемым соседом, от которого не представляешь чего ждать. С того момента, как я увидел тело Алины у нас в прихожей, я страстно пожелал никогда больше не испытывать ничего подобного.

Обещание Лазареву послужило хорошим предлогом, но что, если мне, как и Зое, лишь нужен был легальный повод взять в руки оружие, оказаться среди людей, которым можно доверять? Снять с себя путы беспомощности.

Все это оказалось очередным самообманом, ошибкой заплутавшего разума.

– Давай я помогу.

Кирзач сам вдавил кнопку коммутатора. Динамик ожил через несколько секунд.

И Зоя заговорила.

Сработали электронные замки. Дальше все завертелось со скоростью сорвавшегося лифта. Нас бросили у входа с одним охранником, пока Кирзач со своими людьми влетел в открытую дверь. И пусть мы не были свидетелями последующей перестрелки, время странным образом ускорилось, точно кинопленка на перемотке.

Все, что нам оставалось, – это считать удары сердца между выстрелами и ждать победителей. Вот загрохотали Ералаши буквально за стеной, спустя короткую паузу раздались крики, и снова пальба, уже подальше. Опять короткий перерыв на тишину и еще одна долгая очередь, совсем далеко, на другом конце ферм.

Из дверей показались люди с автоматами. Распаленные боем взведенные пружины, пропахшие кислым порохом. Люди Кирзача.

Нас заставили подняться, всех, кроме Правого. Тот не шевелился. Рыдающего над его телом брата не смогли оттащить даже вдвоем. Церемониться не стали, Левый обмяк от удара по голове. Правого так и оставили лежать на полу.

– Ему нужна помощь, суки, вы что, не видите? – Сибиряк морщился на каждом слове, попадание в грудь давало о себе знать. – Вы обещали, что все уцелеют!

Его никто не слушал.

Пока нас, подгоняя тычками в плечи, гнали знакомыми помещениями, мои глаза подмечали то, чего им вообще лучше бы не подмечать. Следы от пуль на стенах. Отпечаток окровавленного сапога. А здесь явно тащили тело… мертвое, судя по тому, сколько из него натекло.

Пленка на полу теплиц местами была содрана подошвами, под ней виднелся притоптанный слой стекловаты. Панели из оргстекла где-то заляпало кровью, где-то пробило пулями. Гильзы валялись тут и там.

Кирзач прохаживался вдоль «грядок», как их здесь называли, отрывал по листочку свежей зелени, растирал между пальцами, нюхал, пробовал на язык.

– Ну, Зоечка, ну удивила! Я подозревал, что вы здесь устроили что-нибудь эдакое, думал, драгмет из старых плат добываете или говняк растите… Но чтобы так!

Левый до конца не отошел от удара, лишь слабо застонал, когда его свалили под надписью «Помидоры», Сибиряка усадили там же. Нас с Зоей провели дальше, к «Табаку». Лазарева Кирзач подозвал к себе.

– Ну что, ученая голова, твой выход. Объяснишь нам, что все это значит?

Лазарев булькал и запинался так, будто сердце стучало у него в горле.

– Я не… я отказываюсь что-либо говорить, пока моим друзьям не будет оказана надлежащая медицинская помощь…

– Че ты сказал?

От оплеухи Лазарева спасло появление Рудакова, которого привели двое бойцов.

– В лаборатории заныкался, думал, не достанем. Говорит, он здесь главный.

Рыжий агроном пригладил лохматую бороду и оправил халат.

– А на каком, собственно, основании… эм-м-м, простите, не знаю вашего погоняла… Так на каком основании вы вламываетесь в подответственный мне объект?

Кирзач заскрежетал железом во рту.

– А ты забавный. Скажи-ка, «главный», что тут у вас?

– Овощные культуры, разумеется. В большинстве своем.

– Ага, ага. Понятно.

Понятно ему не было.

– Что с этими? – спросил его сиплый, закинув автомат на плечо. – К остальным или… того?

Меня обнадежило вот это «к остальным». Значит, перебили не весь персонал. А вот альтернатива настораживала.

– Не, – цокнул языком Кирзач. – Никаких больше «того». Чем бы ни были эти ваши «культуры», выглядит это крайне незаконно. Иначе это не прятали бы так тщательно, разве нет? Наверняка ЧК будет интересно взглянуть. И чем больше подельников мы им сдадим, тем лучше.

Он наклонился к Зое и взял двумя пальцами за подбородок:

– Да, Зоечка, вас обязательно поставят к стенке. Но чуть попозже, и не мы.

Интересно, пришла ли ему эта мысль только сейчас или он давно подыскивал хороший повод настучать? Собственной банды ему было мало, заброшки навсегда останутся слишком опасными даже для таких, как Кирзач, посвящать экспедициям всю жизнь он явно не собирался. Той серой власти, что давала повязка дружинника, ему тоже не хватало, он метил выше. Мечтал выбраться из застойных «удаленных» блоков, а то и рассчитывал на партийную должность.

Наши хребты станут ступенями в его карьерной лестнице.

– Вы слегка поспешили с выводами, – безмятежно сказал Рудаков. – Чрезвычайному Комитету не на что тут смотреть. Они и так все прекрасно о нас знают.

Все повернулись к нему. Даже Зоя с Сибиряком, еще мгновение назад напоминавшие обескровленных завсегдатаев диспансера, резко выгнули шеи.

– Что?.. – Рудаков запнулся и встал в принужденную позу. – Вы хоть представляете, сколько мегаватт потребляет… все это? Неужели вы думали, что это возможно скрыть?

– Так-так, еще раз. – Кирзач приблизился к нему крадущимся шагом. – Повтори.

– Вечно забываю, с каким контингентом приходится иметь дело, – пробормотал Рудаков, почесывая лоб, а потом добавил громче, делая акцент на каждом слове, будто для недоразвитого: – Сразу оговорюсь, что я не вас виню за ваше скудоумие, а скорее ту социальную безответственность, жертвой которой вы стали. Что ж, мне несложно переформулировать. Вы вломились в закрытый, специальный объект, курируемый Чрезвычайным Комитетом Гигахруща. И для убедительности позвольте позаимствовать привычную вам маргинальную лексику. Вам, простите, теперь «пиздец».

Я думал, его пристрелят на месте. Кирзач лишь затравленно оглянулся.

– Заткнулись все!

Все и так сидели тише некуда. Его люди обменивались непонимающими взглядами.

– Мне надо подумать. Да. Погуляйте пока, за этими я сам пригляжу. – Он вставил в рот папиросу и зашарил по карманам в поисках спичек.

– Здесь не курят!

– И это с глаз долой уберите!

Мы сидели с Зоей плечом к плечу. Со стороны могло показаться, что она подавлена, совершенно опустошена, но сквозь кевлар я чувствовал, как бежит электричество по ее мышцам, видел краешек закушенной губы. Она затаилась, выжидая удобную возможность для броска.

Я встретился глазами с Сибиряком. Он тяжело выдохнул, делая вид, что разминает ноги, а на деле чуть ближе подтягиваясь к оброненной за козлами треугольной кельме, которой здесь рыхлили «почву».

Мне тоже не помешало бы размяться. И не понарошку, руки ужасно затекли. Резиновый жгут плотно стягивал запястья, убивая кровоток, и захватывал часть платка, присохшего к ране. Отдирать наверняка придется с мясом. Другой конец ткани все еще лежал в моей ладони.

– Ты посмотри, как он курит, – хрипло заметила Зоя. – Взгляд такой важный, морщины на лбу, носом дым. Мудила в позе мыслителя. А как лихо щелчком пепел сбивает, сплошная показуха. Ты видел когда-нибудь, чтобы женщины так курили? Мальчишки раньше берутся за папиросы, потому что уже с детства учатся выделываться.

Я хмыкнул для вида, голову же заняло иное. Что-то не складывалось.

Не Рудаков ли не так давно плакался, что его проект не поддержала партийная верхушка? А тут уже откуда-то покровительство ЧК. То ли я прозевал какую-то деталь, то ли самый очевидный вывод и впрямь единственно верный: не все чекисты поддерживают путь Партии. И снова вспомнился Главко и его физиономия на плакатах о розыске.

Поганее всего, что за какую-то пару фраз мы растеряли в глазах Кирзача всю ценность. Рудаков сам того не понял, как своей откровенностью подписал нам смертный приговор.

От размышлений меня отвлек шум из вентиляционного короба, смонтированного под потолком вдоль стены. На фермах стоят продвинутые системы циркуляции воздуха, а потому размеры короба позволяли вместить в себя человека с должной сноровкой. Вот только то, что вспучивало сейчас прямоугольные стенки, продвигаясь по алюминиевой шахте, как по пищеводу, было куда крупнее и быстрее человека.

– Это что такое? – Кирзач одной рукой утопил окурок в грядке, а другой подхватил автомат.

Я встряхнулся, и с платка на пленку посыпались последние сахарные крошки.

«Оно любит сахарок».

Кирзач повел дулом и выдал очередь в три патрона. Пули прошили шахту насквозь, но не смогли остановить того, кто находился внутри. Ничто уже не остановит.

Короб с грохотом начал разваливаться на отдельные кубы. В теплицу забежало несколько человек Кирзача, встревоженных шумом, и в этот момент над ними проплыл Щелкун.

Огонь из Ералашей заставил нас прижаться к полу. Зоя опрокинулась набок и придвинулась ко мне, подставляя связанные руки.

– Давай, ну!

Я принялся возиться с ее путами, но жгут слишком глубоко врезался в кожу, и мои ослабевшие пальцы только соскальзывали с узлов. Я попытался изогнуться, чтобы достать зубами, – ничего не вышло, грызть резину оказалось совсем не то же самое, что грызть веревку, которой нас связывал Боря.

Пули стучали по оргстеклу, били разноцветные лампы, осыпая листву искрящимися осколками, со свистом срезали зелень. Стало понятно, что людям Кирзача раньше везло не встретить Щелкуна: знали бы они, с кем имеют дело, не тратили бы боезапас, а давно бежали не чуя ног.

Я отполз к Лазареву. Его руки стянуты спереди, как и у меня, так нам будет удобнее.

– Помогите мне! – прикрикнул я, выводя его из оцепенения.

Мой жгут сидел не так плотно из-за платка, но самому мне было не справиться.

– Не пытайтесь развязать, тяните за платок и жгут одновременно. Тяните же!

Боковым зрением я видел, как мечутся люди вокруг. В панике натыкаются на оргстекло, путаются в свисающей с потолка пленке, впопыхах переворачивают козлы с грядками. И умирают. Стремительно и неотвратимо, как некогда умирали твари под топором Влада.

Вовчик как-то рассказывал, что невозможно свернуть человеку голову с той же легкостью, как это показано в патриотических короткометражках про СМЕРШ. Не позволит напряжение шейных мышц. И если хочешь сделать все правильно, следует крутить не вокруг оси, а резким движением вбок, дергая подбородок жертвы вверх и в сторону. Нахлебавшись в сопли своей браги, он порывался продемонстрировать «приемчик» на нас с Димкой, пока Ира не вправила ему мозги.

Щелкун во всех этих тонкостях не разбирался, он просто хватал своей огромной лапищей очередного стрелка за голову и с непринужденностью, с какой обычно открывают тюбик биоконцентрата, поворачивал до хруста. Стрелок взмахивал руками, падал и больше не поднимался.

Лазарев налегал, сколько хватало сил, но жгут сдвинулся едва ли на сантиметр. Кожа на моих запястьях натянулась и побледнела, готовая порваться по невидимому шву. За пеленой боли я упустил, что мы с ученым больше не одни.

В нос ударил удушающий смрад горелой плоти.

Над нами навис Щелкун. В страшных ранах виднелось мясо, исходящее сукровицей. Такие раны не могло оставить ни одно оружие в мире, это кожа однажды лопалась от жара, выплескивая раскаленный жир. Сейчас она почернела и свисала лохмотьями.

Борода его не сгорела полностью, только обуглилась, стала жестче и напоминала щетку для обуви, отчего казалось, что его челюсть с идеально ровными зубами выпирает еще сильнее. Никаких резцов или клыков, сплошные моляры одного размера и цвета – серого. И никаких губ.

Он вернулся из ада. За нами.

Но в близко посаженных глазах, так поразительно похожих на человеческие, не читалось злости, одно любопытство.

Щелкун приоткрыл пасть, и я не увидел там ни языка, ни чего-либо иного, способного воспроизводить звуки. Тем не менее из глотки его поднялся отчетливый мужской голос:

– Ты нас сюда завел! Мы сдохнем здесь из-за тебя, только из-за тебя!

Лазарев осунулся, лицо его утратило всякое выражение, испарился страх. Он узнал.

Щелкун тем временем потерял к нам интерес и подплыл к Зое. Она засучила ногами, инстинктивно отползая подальше и раздирая каблуками пленку. Я чувствовал, как ей жгуче хочется сбежать… и остаться. Услышать голос, который ее покинул. Родные интонации. Если перед смертью, так обмануться еще хотя бы разок.

– Я просил тебя только об одном. Я был готов на все ради тебя! Неужели родить от меня хуже, чем вечно рисковать в экспедициях?

Зоя изогнулась и плюнула Щелкуну прямо в бороду.

– Даже не смей, сука! Это не могло быть последнее, о чем он думал!

Щелкун, выдав зубную дробь, схватил ее за ногу и потащил по разбросанной почве вдоль грядок.

– Снимите это с меня, быстрее! – рявкнул я на Лазарева, вновь протягивая ему руки.

Тот сидел в полной прострации и хлопал глазами. Его состояние размокшего картона разозлило и одновременно подстегнуло меня.

– Чтоб вас! Хватит слушать мертвецов, не сейчас!

Я не нашел ничего лучше, чем ухватить его нос и хорошенько выкрутить. Лазарев взвизгнул и ошарашенно уставился на меня. Удивление и возмущение отрезвили его сильнее боли.

Он снова потянул за платок, немного сдвинув жгут, затем сумел подцепить узел и подлезть под него пальцем. Он тужился, хрипел, упираясь ногами мне в бедро, и продолжал тянуть, отклоняясь корпусом и используя вес своего тела. Сил у него неожиданно прибавилось.

Моя рана вновь открылась, обдавая запястья скользким и теплым, смазывая путы. Полилась по венам колючая боль, медленно оживляя одеревеневшие конечности.

Я вскочил, оглядываясь в поисках оружия. И увидел, как через оргстекло в меня целится сиплый, почему-то из Зоиной винтовки. Патрон – ее патрон, – готовый вот-вот оборвать мою жизнь, застыл в ожидании на другом конце ствола.

Проблема сиплого была в том, что он отвлекся на тех, кому вяжут руки спереди, а стоило бы на тех, кому сзади. Никто не заметил, когда и как Сибиряк успел освободиться. Он налетел на сиплого сбоку и несколько раз быстро ударил кельмой в горло. Брызнула кровь.

Некогда разбрасываться благодарностями… Зоя!

Я опоздал.

Она лежала за баками с водой, скорчившись в неудобной позе. Чуть в стороне кружил Щелкун, примеряясь к новой цели.

– Давай, залупа ты зубастая! Один на один! – Кирзач стоял с ножом наголо, задрав голову и широко расставив ноги. Неподалеку валялся бесполезный Ералаш.

Я подбежал к Зое, она подняла на меня заплаканные глаза. Жива!

– Н-на, сука! – Кирзач умудрился всадить нож Щелкуну в щеку, но радоваться поспешил. Когда громадная лапа целиком обхватила его шею, он только привстал на цыпочках и беспомощно распахнул рот.

Подоспел Лазарев, и мы в четыре руки принялись развязывать Зою.

Щелкун двумя пальцами вырывал у Кирзача зубы, как спички обламывал. Заинтересованно разглядывал темный металл, бросал на пол, тянулся к следующему… Кирзач не мог кричать, дергался, пытаясь оцарапать обгоревшее предплечье своих тисков. В горле у него булькало, на губах пузырилась кровь. Щелкун методично разбирал его челюсть.

С другого конца теплиц раздались выстрелы – это Сибиряк добивал тех, кто пытался уползти. Растеряв в агонии последний рассудок, они и не думали сопротивляться. Сибиряку оставалось прижимать их ботинком к пленке и приставлять к затылку дуло…

Зоя облегченно выдохнула, когда мы сняли с нее жгут. Не тратя слов, она перекатилась к ближайшей уцелевшей грядке, нырнула под козлы… Лазарев было пополз за ней, но я его остановил.

– Будь здесь окно, где бы оно находилось?

Он, подслеповато щурясь, уставился на меня. Я и не заметил, что во всей этой суматохе наш ученый потерял очки.

– Я говорю, за какой стеной будет улица?

Он-то должен знать. Помнить схемы всех типовых блоков и этажей, расположение технических шахт, электромагистралей, труб и воздуховодов. Эксперт по распределению пространства, или как его?

– Где вас носит? – позвала Зоя из-за мясистых табачных листьев.

Лазарев заозирался, соображая, затем указал:

– Там.

Щелкун, покончив с зубами, поводил пальцем по оголившимся деснам, залез поглубже, в самое горло, и, не найдя больше ничего интересного, одним движением сорвал с Кирзача лицо, как фантик с леденца. Отшвырнул тело, то гулко ударилось о баки с обратной стороны от нас.

– Эй ты! – Сибиряк тряс автоматом над головой, привлекая внимание Щелкуна. – Давай сюда!

Я пополз под удивленный возглас Лазарева и шипение Зои. Не туда, куда они ожидали. Стараясь не смотреть на мертвеца, снял отцовские часы с его запястья, надел на свое, липкое от пота и крови. И встал наконец в полный рост.

Щелкун застыл в воздухе, будто озадачившись, рукоятка ножа все еще торчала у него из щеки. Сибиряк был громче, зато я ближе.

– Давай-давай, ко мне! – надрывался Сибиряк.

Нет уж, хватит с него на сегодня геройств. Со всех них хватит.

Я пятился, оглядывая ущерб. Опрокинутые козлы с грядками, рассыпанная почва вперемешку с осколками стекла, истоптанная зелень. Здесь не просто выращивали «овощные культуры», здесь давали жизнь самой надежде. Для всех нас. Таким, как Кирзач, никогда этого не понять.

Я еще мог попробовать это спасти.

Моя кровь размягчила сахар, мои пальцы крошили его всю дорогу до ферм. Я привел сюда Зверя, мне с ним и заканчивать.

До меня пытались докричаться, все они.

Я отступил еще на шаг и громко постучал зубами. Щелкун всем телом изогнулся в мою сторону, и мне показалось, что его оскал стал шире.

Рад, что повеселил тебя, тварь.

Я бросился бежать, он за мной. Я перепрыгивал тела, петлял в проходах между грядками и старался нигде не зацепиться за порванную пленку на полу. Он ввинчивался в воздух и сносил перегородки лбом.

Я врезался в стену, на которую указал Лазарев, вжался в нее спиной, глядя на несущийся ко мне частокол моляров и впервые наслаждаясь тяжестью часов. Важно было точно подгадать момент.

Щелкун влетел в меня со всего маха… и мы оба оказались снаружи. Закружились посреди ничего, потеряв ориентацию; понятия «низ» и «верх» перестали что-то значить с первой же секунды. Даже сбитый с толку, Щелкун не выпустил меня из лап. Держал одной за комбез, другой за предплечье, едва не стирая мою лучевую кость в порошок.

Лазарев говорил, что специальные генераторы позволяют протянуть в разреженном пространстве девять секунд, а значит, у нас и того меньше. Гораздо меньше, чем хватило бы на извинения перед всеми, к кому не вернулся, кого подвел. И уж точно недостаточно для принятия, что на этом все, что через два-три вдоха ты перестанешь существовать.

Больно ли распадаться на атомы?

Щелкун быстро восстановил устойчивое положение и ринулся обратно. Умирать, в отличие от меня, он явно не собирался.

Наверное, прими я свою участь по-настоящему, мы бы просто стукнулись о стену, и на этом все кончилось. Но бетон и на этот раз не стал для нас преградой, я лишь успел сгруппироваться и качнуться, чтобы проскочить в Гигахрущ первым. И в последний момент вспомнить, кого не планировал пускать за собой.

Меня принял мягкий пол теплицы. Хватка на моем предплечье медленно ослабевала. Задрав голову, я встретился с затуманенным взглядом Щелкуна.

Он застрял. Я видел опалины на месте, где должны быть его соски. Следующие сантиметров тридцать его тела скрывал бетон – такова примерная толщина внешних стен. А значит, все остальное – вероятно, часть пищеварительной системы, нижние отделы позвоночника, таз и ноги – все это растворилось среди ничего. И сердце – или что там у него? – продолжало выталкивать кровь из уцелевшей половины в пустоту.

В затухающих глазах мелькнул совсем уж человеческий страх, и я не выдержал, высвободил руку и отполз подальше.

Появилась Зоя и уткнула дуло своей винтовки ему в висок.

– Увернись от этого…

Голова Щелкуна лопнула и разлетелась на ошметки, его челюсти упали мне под ноги, в последний раз стукнувшись друг о друга.

– Это был твой план? – спросила Зоя, и от голоса ее пространство вокруг начинало разреживаться, как на улице.

– Да, – соврал я. – И я его придерживался.

Я видел, как она разрывается между желанием врезать мне и броситься на шею.

И она не стала выбирать что-то одно.