Мы стояли неподалеку от кабинета Пашина и держались за руки, словно школьники перед первым поцелуем. Нас могли увидеть, но нам было плевать. Зоины ладони лежали в моих, и я, стараясь не смотреть на обвивающие ее запястья посиневшие борозды от жгута, перебирал ее косточки, гладил фаланги пальцев, наслаждался теплом ее кожи. Как рука может быть такой твердой и одновременно нежной? Женщина контрастов…

Мы долго молчали, отводя взгляд, стесняясь собственных слез. Наши руки сплелись в единое целое, но на большее нас не хватало.

Мы прощались.

– Даже после?..

«После того, что случилось с Владом, Кортиком, Правым?.. – намеревался спросить я. – После всего, что мы видели и пережили?»

Но имен оказалось слишком много для одного горла. Слова встали поперек.

– Всегда. – Зоя кивнула, и с ее подбородка капнуло. И резко, без всяких переходов, добавила: – Он хотел ребенка. Чтобы мы остепенились, бросили рисковать по экспедициям. Это была наша первая ссора… она и стала последней. Я не смогла. Материнство, здоровая ячейка общества – все это не мое. Мой путь всегда будет лежать где-то среди неизведанных коридоров, природу не изме…

Я все-таки наклонился и, оборвав на полуслове, поцеловал ее в соленую щеку. Ее лицо не могли испортить никакие синяки, это было все еще самое красивое лицо под лампами Хруща. Зоя приняла решение, и мне не хотелось заставлять ее оправдываться.

Я же принял свое.

– Тебе обязательно уходить сейчас?

– Нужно побыстрее восстановить то, что еще можно восстановить. И разобраться со всем, что наговорил Рудаков о ЧК.

Агроном выжил, как и вся его команда. Щелкун не успел до них добраться, а люди Кирзача перебили только охрану. Ферма, скорее всего, продолжит свою работу, но после заявления Рудакова у пророщенного там будущего появился привкус канцелярских чернил.

– Да, но прямо сейчас?

Зоя слабо улыбнулась.

– Если затянем, будет только сложнее, ты же знаешь.

Она была права. Такие разные жизни, такие далекие судьбы, а попробуй раздели, не наделав новых шрамов. Промедление – худшая анестезия.

– Когда-нибудь… – выдавила Зоя.

Мы оба понимали, что это ложь.

– Когда-нибудь, – эхом откликнулся я.

И она ушла. По ее напряженной, прямой, как кол, спине я догадался, чего ей стоит не оборачиваться. Стоял и смотрел, как она забирает с собой часть той жизни, в которую я почти поверил.

Когда Лазарев вышел от Пашина и вместе мы спустились к телефону, я уже ни на что не надеялся и ничего не ждал. Внутри медленно расползался черный, ядреный холод. Я привалился к стене, отрешенно наблюдая за тем, как ученый вновь пробивается через заслоны телефонисток.

Чем он теперь займется? Вернется в Институт, найдет себе новую теорию, напишет парочку научных работ… Или вместе с Сибиряком и Зоей осядет на ферме, забросит к чертям серый бетон и сосредоточится на зеленом и живом. Проскакивали у него такие мысли. Или будет пить, пока не разучится помнить и писать.

Последнее более вероятно.

Я попросил его лишь об одном: не упоминать о моих способностях. Думал, он заново начнет возмущаться и обвинять меня в «преступлениях против науки», но Лазарев на удивление легко согласился. «Это только ваше открытие», – сказал он.

Вынырнул из тьмы я, только когда Лазарев принялся под диктовку выцарапывать на бумажке номер телефона.

– Спасибо, Мариночка, в долгу не останусь, будь уверена. Да-да, нашел. Интереснее некуда!

Он выслушал ответ, млея и обнимая трубку, затем буркнул что-то нечленораздельно приторное и нажал на рычаг. Глянул на меня большими глазами.

– У нас есть контакт в НИИ Слизи. Прямой контакт! Понимаете, что это значит?

– Чего же вы ждете?

Лазарев мелко закивал и поднес к глазам бумажку с номером. С каждым поворотом пластикового диска, с каждой набранной цифрой меня бросало то из холода в жар, от которого хотелось сорвать с себя одежду вместе с кожей, то опять в холод, злой до ломоты в костях.

Я не слышал гудки, но воображал их у себя в голове: первый… второй… третий… Слишком долго!

Лазарев поприветствовал невидимого собеседника. Лазарев назвал свое имя. Лазарев попросил к телефону какого-то доктора, чью фамилию я не запомнил… И снова ожидание, снова тысяча ледяных иголок в моем теле.

Когда Лазарев наконец-то заговорил, речь его сделалась рваной и дерганой. На том конце провода его постоянно перебивали.

– Да-да, спасибо, что уделили… Мы с вами в каком-то роде коллеги. Позвольте представиться, Лазарев… Э-э-э, верно, Дмитрий Гарин… Понимаете ли, рядом со мной стоит его брат, замечательный молодой человек. Он очень беспокоится… Понял.

Он оторвал трубку от уха и протянул мне.

– Это вас.

Трубка обожгла мою влажную от холодного пота ладонь. Полагаясь в этом деле на Лазарева, я не знал, что говорить, как правильно представиться, как убедить отвечать на мои вопросы. Горячий пластик прикоснулся к остывшему уху, горячий язык прошелся по онемевшим губам.

В трубке услышали мое неровное дыхание, и тишина отступила:

– Да не тушуйся ты, Серег. Я это. Я.

***

Коридор, как и всегда, выглядел отмытым до блеска. И ни одного признака слизи. Как она так прячется? А может, стоит оказаться поближе, и она тут же лезет в мозги, убеждает себя не видеть. Проверять и трогать стены не хотелось, чем меньше я задержусь среди поселившегося на первом этаже безумия, тем лучше.

Лазарев довел меня сюда, но сам заходить не стал. Он еще до конца не решил, куда двинется дальше, сказал только, что для начала подыщет килоблок… поспокойнее. Я не спорил.

Расстались мы по-дружески, хотя меня не покидало ощущение, что ученому до сих пор передо мной немного стыдно.

Я добрался до блока со знакомыми цветными человечками на стенах, надеясь, что никто из «жильцов» не закрыл за нами герму, ведущую к лифту ликвидаторов. Отпереть ее отсюда без специального инструмента не вышло бы.

Дверь была в том же положении, в каком мы ее и оставили. Рядом, подбоченившись, дежурил Шилов.

Я напрягся всем телом. Возвращаться пришлось налегке, Ералаш и комбез осели в тайнике Зои: попытайся мы пройти с добром Корпуса через КПП – обеспечили бы себе встречу с ближайшим чекистом. А вот наган удалось придержать, и сейчас он оттягивал карман моих штанов. Полный барабан, хватит на одного бессмертного старика.

– Здаров! – Шилов в приветствии поднял руку, будто только меня и ждал.

Во лбу у него чернела дыра с воспаленными краями. Пуля Вовчика должна была пробить его голову навылет, вытолкнуть студенистый мозг через лопнувший затылок. Отчего-то не пробила и не вытолкнула.

«Жители. Живем здесь…»

Им не дают умереть.

– Здравствуйте, – ответил я, оглядываясь. Вежливость не спасет меня, если из дверей посыпятся зараженные, но и навредить не сможет.

– Не передумал еще? – спросил Шилов. Из дыры ему на переносицу стекала струйка прозрачной слизи. – Квартирки свободные есть.

– Нет, спасибо.

Я обходил его по дуге, попутно стараясь уместить в поле зрения весь коридор.

– Эт зря! Шоркаешься где ни попадя, а ответы вот они, все здесь. Оставайся!

Ответы настоявшегося в самосборовой слизи разума.

– Спасибо, откажусь.

Свободной рукой – вторая сжимала пистолет в кармане – я придержал герму и легким пинком убрал подножку, которая не давала ей закрыться. Шилов проследил взглядом за моим запястьем.

– Добротные часики. Такие когда-то носил один мой знакомый. Давно…

Я посмотрел на него. Выговорил как можно четче:

– Гарин. Артем Гарин. Он жил на шестом.

Шилов дернулся, принялся поправлять на себе пиджак, который расползался на нитки.

– Загляденье… Хороший ты мужик. Хороший… Хороший…

– Что вы о нем знаете?

– Хм-м… хм…

Он склонил голову набок, и слизь из раны потекла гуще, закапала сначала ему на щеку, а затем и на пол. Старик не обратил внимания.

– Он спас девушку, вот что.

– Спас от кого?..

– Привел ее сюда, она родила, да… Мальчика.

– И что с ней стало? Где она сейчас?

Вопросы шли сами, я уже и забыл, что собирался свалить отсюда побыстрее.

Шилов со стоном взялся за голову, будто стараясь удержать две ее половинки вместе.

– Я ее спрятал, а как же. Ее искали, я тебе скажу, о-о-о, как ее искали! Но я умею прятать.

– Спрятал где?

– А-а-э-э… Запамятовал! Старый стал, башка что решето. У меня записано все. Пойдем, пойдем, я покажу!

Он сделал два шага и поманил меня за собой.

Я мог узнать о матери! Или даже найти ее, расспросить! Что с ней случилось, почему она меня оставила, почему… все так?

Моя рука почти отпустила герму, когда я вдруг вспомнил, какие на этом этаже квартиры изнутри. Холодом кольнуло под лопаткой. В прошлый раз мы едва не выпили слизь. Спасли часы, но все равно мне бы тогда не выбраться без Вовчика. Сейчас я пришел один. Шилову достаточно забалтывать меня до тех пор, пока мои мозги не превратятся в кисель.

Не знаю, кем он был при жизни – настоящей жизни, – но если в его словах присутствует хотя бы часть правды, он сумел спрятать человека. Кстати, от кого? От НИИ, ликвидаторов, скорее всего от ЧК. Если кто-то действительно способен на подобное, он не будет это никуда записывать. И уж тем более такие, как он, ничего не забывают.

Шилов вел меня в ловушку.

Я покачал головой и отступил за порог.

– Он про тебя знает, – резко сказал Шилов. На лбу у него надувались пузыри, слизь текла по подбородку.

– Кто «он»?

– Оставайся.

Я практически закрыл дверь, оставив лишь узкий просвет. В последний момент на ум пришла безумная мысль, как раз под стать этому месту: если последствия Самосбора могут так глубоко заглядывать в людей, то почему бы людям не заглянуть в ответ?

– Шилов! – позвал я через щель.

– Ау?!

– Что такое Самосбор?

Ответа не было долго, так долго, что я уже решил закрутить вентиль гермозатвора и уехать. Стоило так и сделать. Нельзя попадать в Самосбор, нельзя смотреть в него, нельзя слушать его голоса. Кто сказал, что можно постичь его и сохранить жизнь и разум?

Шилов все-таки ответил:

– Он больше, чем всё!

Я обдумал это с секунду и хлопнул дверью.

И на что я только рассчитывал?

***

Полина повисла на мне с самого порога. Я не почувствовал никакого другого веса, кроме веса ее халата, так она исхудала. Гладил ее по спине, насыщаясь знакомыми запахами прихожей – старого лака, пыльных антресолей и горькой махры, – а внутри понемногу слабели невидимые узлы. Я впервые по-настоящему осознал, как же на самом деле соскучился.

После объятий на воротнике моей рубашки осталось немного влаги, и больше я не увидел ни единой Полининой слезы.

Она усадила меня на кухне, поставила чайник, достала размораживаться биоконцентрат. Мы закурили. Она ничего не спрашивала. Поняла ведь, что я вернулся один, но смолчала. Глаза ее полнились материнской любовью, накопленной за время разлуки и бережно сохраненной, и вся эта любовь предназначалась мне.

Я дождался, пока она капнет себе на язык немного своей настойки, и сообщил:

– Димка жив.

Флакончик улетел куда-то под табуретку. Полина согнулась над столом и зарыдала. Сухо, беззвучно… жутко.

Это был его голос в трубке, без сомнений. И он почти убедил меня, что все, услышанное мной, – только его слова, а не начитанные с бумажки под дулом пистолета. Его задействовали в важном проекте, так он сказал. Настолько важном, что однажды затронет всех, сам Гигахрущ не останется прежним.

«Нет-нет, никаких опытов надо мной не ставят, бросай эти страшилки, – смеялся он. – Я теперь в безопасности. Просто поверь».

Просто. От рядового трудяги в липовые ликвидаторы и сразу – в сотрудники НИИ. Все у него «просто»…

Я напомнил ему про Полину. Он ответил, что на время это моя ответственность – позаботиться о ней. Что он рассчитывает на меня.

Я напомнил снова, строже. Он извинился, что не смог связаться раньше. Пообещал прислать письмо, утешить.

У меня в голове все смешалось. Я не знал, как реагировать. Наплевав на слезы матери и мои уговоры, он спустился в подвал, бросил нас наедине с неведением, отдал на растерзание тоске, заставил наизнанку выворачиваться… А теперь сидит в Институте и говорит загадками, тоном всезнающего старшего брата. Хотелось обматерить его, вывалить всю боль, пусть бы его погрызла тоже.

Но я лишь стоял и молчал, пока Дима в трубке уговаривал больше не искать с ним связи. Обещал, что вернется сам и все изменится, что заберет нас отсюда. И произнес он это так, будто не имел ввиду ни квартиру, ни килоблок.

Все его интонации были какими-то… не такими. Шипели, как раскаленное масло, готовое вот-вот вспыхнуть. Я слышал подобное прежде, и этот горячечный фанатизм мне не нравился, еще ни разу на моей памяти он не довел хоть кого-нибудь до добра.

Переубеждать же моего упрямца брата хоть в чем-то – заранее гиблое дело. Он всегда поступал по-своему.

Естественно, пересказывать Полине собственные опасения я не стал.

А своих у нее и не появилось, она впитала мою историю изнывающим от жажды сердцем, отбросив всю свою привычную подозрительность. В какой-то момент мне показалось, что я мог сочинить абсолютно любую небылицу, и Полина с готовностью бы ее проглотила. Всякое сердце рано или поздно устает болеть.

Вскоре нам действительно пришел конверт, с необычной печатью и без адреса отправителя. Внутри лежала короткая записка от Димы: полдюжины пухлых строчек, смысл которых легко сводился к «люблю, скучаю, за меня не переживайте». И почерк был его.

Полина с запиской не расставалась, таскала в халате, перечитывала по несколько раз на дню и бережно прятала обратно в карман. И вроде бы успокоилась по-настоящему. Хотя бы на время.

…Иру не спасли бы уже никакие слова. Она ничего не ела, только пила и практически не приходила в себя. Мясо с ее костей пропало, осталась лишь бледно-серая кожа, в тон постельному белью.

Первым делом я специально вскрыл шахту, чтобы проверить, и мой разочарованный стон отразился от бетонного горла. Шахта была той же, Вовчик здесь не появлялся.

На несколько дней я потерял сон, спускаясь на нижние слои Гнилача. Писал от своего имени и представлялся «Труселями В Горошек», искал, выуживал информацию по капле, торговался похлеще любого барыги и требовал в лоб. Если Пилюлькин когда-то проворачивал такие фокусы регулярно, значит, разок могло получиться и у меня. Оставалось лишь взломать базу распределительных складов и добыть парочку накладных… Глаза вываливались из орбит от утомления, а я так и не продвинулся ни по одному из пунктов.

Гнилач не раскрывает свои тайны кому попало.

Среди форумных веток и длиннохвостых ссылок мне чудилось осуждающее лицо Вовчика. Я с замиранием прислушивался к слабому дыханию Иры и пытался разгадать в нем шаги приближающейся смерти, воображал, как та ставит очередную зарубку на моей совести.

Я застрял на самой границе отчаяния, когда в дверь постучали. Не жди ничего хорошего, если стучат те, кого не звал, – правило пока работало безотказно. Но я все равно пошел открывать, чтобы хоть немного отдохнуть от мерцания монитора.

В коридоре топтался незнакомый врач в сопровождении ликвидатора. Ростом и телосложением тот походил на Гаврилу, и немудрено бы их спутать, носи ликвидатор противогаз. Еще недавно я бы решил, что это еще один человек Багдасара – светить лицами перед гражданскими явно не в порядках Корпуса, – но в последнее время на этажах все смешалось.

Врач сухо поинтересовался, где больная, и без церемоний прошел в комнату. Ликвидатор остался курить в коридоре.

Мы с Полиной спохватились, только когда закончился осмотр и врач поставил капельницу. На наши расспросы он не обратил никакого внимания, все двадцать минут просидел молча, не меняя позы. Дождавшись, пока остатки лекарства исчезнут у Иры в вене, собрался и ушел, не прощаясь.

Назавтра все повторилось.

Лишь на третий день он сдался под напором нашего любопытства, бросил бесцветным голосом:

– Распоряжение сверху.

– Это откуда? – переспросила Полина.

Врач улыбнулся, будто не слышал шутки смешней, но тон его оставался серьезнее некуда:

– Выше не бывает!

На пятый день капельниц Ира вдруг попросила немного поесть. А на седьмой, последний, сама смогла сесть на кровати.

Это был Вовчик. Сложно представить, что именно он сделал, как умудрился, но это все он.

Куда же я его забросил?

За всей этой беготней от смерти я не сразу заметил «новые порядки», как выразилась Полина, заселившие килоблок. Их и вовсе можно было пропустить, засиживаясь только на своем этаже, но стоило проехаться на лифте до распределителей, и в глаза бросались смолкнувшие громкоговорители и отсутствие агитационных плакатов.

По слухам, вышедший из-под контроля Партии Корпус захватил все стратегически важные объекты инфраструктуры и разогнал говорящие головы на административных этажах. На их месте появился Кабинет временного правительства: кто туда входит и чем конкретно там занимаются, слухи разнились. По факту же всю власть по-прежнему держали ликвидаторы.

Но чуть другую власть. Бойцы Корпуса теперь звали себя народными защитниками, носили гражданские, зеленые противогазы – а то и вовсе появлялись прилюдно без них – и больше не тренировались в отбивании почек по чужой указке. Люди не пропадали без причины, доносы писать стало некуда.

Не все восприняли послабления как благо, нельзя так запросто взять и разогнуть позвоночник, на котором поколениями сидел режим. Большинство предпочитало жить как прежде, особо недовольные сбивались в группы, что привело к нескольким производственным стачкам. Благо разогнать их удалось довольно-таки мирно.

Вот только рожденная неопределенностью смута успела обосноваться в умах и сердцах. Пусть никто из нас давно не верил в то светлое будущее, что нам обещала Партия – как выяснилось, недостаточно забрать иллюзию и не дать ничего взамен. Потому что серое настоящее пугало людей еще сильнее.

Главко заварил эту кашу, а куда делся сам, ни у кого и не спросишь. Хлебать, как и всегда, приходилось общей казенной ложкой.

Возможно, посещай я организованные собрания блоков, знал бы больше, но слишком прочно во мне засело ощущение, что все это лишь маловажный, переходный период. Нечто брело по этажам тяжелой поступью, нечто, способное разделить эпоху Гигахруща на «до» и «после», а мы всего-то и могли, что лежать песчинками под подошвами неотвратимого будущего. Впрочем, как и всегда.

Я сходил на завод подписать у начцеха продление отпуска за свой счет. Готовился к долгим препираниям, выволочке, клейму тунеядца. Начцеха подписал без разговоров. Работы у него для меня не было: временное правительство переводило производство на новые, пока неясные рельсы – на деле же частично разворовывало; для большинства рабочую смену сократили вдвое, кого-то отправили по домам с сохранением минимальной выплаты. Я вспомнил слова Мишани о доле бесполезного труда, существующего лишь с целью занять нам головы и руки, и не удивился.

На жизнь пока хватало – Лазарев подсобил. Послал в Институт телефонограмму с кратким отчетом по экспедиции, затем выписал на каждого участника отдельную характеристику, где захвалил по полной, не скупясь на слова о «весомом вкладе в общее дело науки» и на ходатайства представить к премии. Премию надлежало получить по месту жительства.

Ученый предупредил, что процесс небыстрый, в Институт наверняка отправят на согласование несколько запросов, да и зараз положенное никто не выдаст, а, скорее всего, растянут на неопределенный срок, прибавляя талон-другой к ежедневной норме. «Антибуржуазная система премирования» – вот как это называлось. Тем не менее он намекнул, что небольшой аванс можно стребовать сразу.

При старых порядках так бы и случилось. Но нынешний завхоз, изучив бумаги, предпочел не заморачиваться и рассчитаться со мной целиком и полностью. Причем не бумажками, а натурой. Биоконцентрата я получил аккурат, чтобы хватило забить холодильник битком, сверху лег ящик сухпая, три кило сухарей, туго набитый кисет махорки и полкило сахара. Я содрогнулся, но взял. К продовольственным талонам полагались и хозяйственные – без указания, какие именно, а потому меня нагрузили чем попало: пятью парами галош разного размера, шестью брусками мыла, мотком медной проволоки, баночкой зубного порошка, хорошими плоскогубцами, тремя ложками и вилкой, комплектом из пары наволочек и, внезапно, батарейкой для настенных часов. Той самой, какую мы за столько циклов обыскались на распределителях.

Чтобы утащить все это, понадобилось две ходки, и каждый раз я ждал, что кто-нибудь выследит меня и всадит отвертку под лопатку. Как-никак теперь я мог бы зваться чуть ли не самым зажиточным в своем блоке.

Обошлось. Несколько ближайших кварталов голод нам не грозил, а у меня появилось время все обдумать.

Когда в дверь постучали снова, я решил, что врач вернулся проверить состояние Иры, хотя и тихо надеялся встретить лицо брата или знакомую тельняшку. За порогом стояла Зоя: в каждой руке по чемодану, на губах застенчивая улыбка, в глазах тень сомнений. И страх.

Она продолжала держать эти дурацкие чемоданы, будто в неуверенности, что я позволю ей их поставить.

– Ты вовремя. – Я глянул на часы. – Как раз «когда-нибудь».

Ее лицо просветлело от облегчения.

– Как ты сюда попала? – спросил я, пропуская ее в прихожую и принимая багаж. – Я думал, КПП еще закрыты.

– Сказала Пашину, что… гхм, сказала, что иду к своему мужику. Ради такого он бы мне пропуск хоть к генсеку раздобыл.

Больше она ничего не объясняла, я и не настаивал. И самый тяжелый выбор порой можно сделать дважды – так ли важно, почему она решила этим воспользоваться? Может, в ее кармане нашлось место чему-то кроме патронов.

Наша квартира, несмотря на то что жильцов в ней поубавилось, избежала очередного «уплотнения», и Зоя перебралась ко мне, а Полина заняла комнату Алины. Тетя предложила это сама, она умела уживаться с воспоминаниями.

Обещание Димы укрепило ее, и вскоре она стала походить на себя прежнюю. Я не знал, надолго ли. Но меня радовало видеть, как она понемногу набирает вес на трехразовом питании, а ее пальцы с былой ловкостью сворачивают самокрутку с первой попытки.

Ира шла на поправку с какой-то пугающей быстротой, она даже задумалась, не выйти ли ей снова на работу. И вовсю верила, что с Вовчиком попросту не может ничего случиться, что он обязательно к ней вернется.

Вера сделала их с Полиной сестрами. Ведь чтобы объединять людей, вере не нужны метки, свечи и говорящие идолы. Достаточно любви.

А я, засыпая, обнимал Зою, и мертвецы отступали. Лишь изредка мысли о моей настоящей матери заставляли задержаться на границе сна подольше.

Семисменки текли за семисменками, складываясь в кварталы. Мы вчетвером стали просто… жить. Да, это не много, как я всегда считал. Но теперь прибавилось ясное понимание, что это и не мало.

…Димку в следующий раз мы увидели уже по телевизору.