В заброшках ощущение времени терялось окончательно, и часы не особо выручали. Я не понимал, сколько прошло, так как попросту не запоминал предыдущее положение стрелки, деления циферблата сплавились в кольца наших оков.

Без четкого маршрута на неизведанных территориях приходилось тыкаться практически вслепую. Завалы и рухнувшие лестницы, гермы с намертво проржавевшими гермозатворами, биомасса и тупики, тупики, тупики… Мы замедлились в несколько раз.

Про «ИЗ-четырнадцать» старались не вспоминать. Мы покинули его сразу по возвращении из части, прихватив с собой Левого. Лишь у распределителя нам повстречалась небольшая группа вооруженных людей, занятых поспешными сборами. Время от времени кто-нибудь из них вскидывал голову к потолку и коротко молился, а затем снова возвращался к своим делам. На нас никто не обратил внимания.

Кортик постарался на славу, взрыв должны были слышать все. Группа на распределителе успела окрестить его предвестником конца света. Не знаю, пришли ли к тем же выводам остальные – все, кто выбрал запереться в жилых ячейках и ждать там своей участи. Как они поступят дальше? Останутся изолированной сектой на полном самообеспечении – а значит, совсем скоро вера заменит им большую часть рациона – и продолжат терять этаж за этажом, не в силах отбить их от Самосбора без поддержки Корпуса? Или, затушив свечи и выбросив распятия в металлолом, попробуют вернуться под железную руку отвергнувшей их Партии?

Признаться, у меня не было для них единственно правильного решения. Мы сделали все, что могли, и даже больше: Щелкун мертв.

Рано или поздно пора учиться спасать себя самим.

– Чей он? – спросил меня как-то на привале Сибиряк. – Голос Щелкуна в казарме, ты ведь его узнал?

Он тоже слышал.

– Соседского мальчишки, – не стал вдаваться в подробности я.

«Дядя Сергей, где вы? Так болит в груди…»

Если это не обман, не морок, если Щелкун и правда каким-то образом доносил до нас последнее эхо попавших в Самосбор… Значит, Славку убил не заряд дроби. Могли мы знать, под вой сирен сбегая из подвала от вездесущих тварей, что он еще жив? Могли ли вытащить его?

Чем больше я об этом думал, тем сильнее внутри меня разрасталась черная дыра. Сколько еще таких прорех я в себе выдержу?

Щелкун подох в огне, но его зубы все еще пытались до меня дотянуться.

Прошлого не изменить, оно мертво, мы властны только над жизнью – мне стоило немалого труда найти в этой мысли опору. Помогала Зоя, одно ее присутствие разгоняло мрак.

Мы не возвращались к тому, что случилось у Зеленки, отложили чувства в долгий ящик с пометкой «сначала выжить». Но протянутая между нами нить, невесомая, неосязаемая, тем не менее не давала о себе забыть, звенела струной при каждом мимолетном взгляде, случайном прикосновении, банальной вроде бы фразе. Мы оба знали, что думаем об одном и том же.

Сибиряк догадался первым, хороший он все-таки нюхач. Ничего не говорил, только пялился многозначительно. К моему облегчению, глаза его не затемнила ни ревность, ни обида, скорее в них затаилась настороженная забота, с какой старшие братья оберегают сестер.

Мы давно не встречали окон, Лазарев называл это хорошим знаком, но звучало не слишком убедительно: в обитаемых килоблоках их тоже легко пропустить. Сейчас же нашей задачей было зайти как можно дальше, к известному нам краю карты…

– Окна, окна… За ними всегда все одинаково. Так что такое эти ваши «улицы»? – спрашивал Кортик, чтобы хоть как-то себя развлечь.

Лазарев поправлял очки и зачем-то слюнявил палец, будто собираясь перелистнуть страницу.

– Естественные полости, разумеется. Видите ли, предполагается, что первоначальное Строение разрослось до Гигахруща одномоментно, эдакий Большой взрыв, если позволите. Попробуйте представить, какой это всплеск энергии, нагрузка на материю! Вот она и распределилась… гхм, неравномерно. Области, не заполненные материей, принято называть областями с «разреженным пространством». Не стоит путать с вакуумом, газы и некоторые молекулярные соединения могут там существовать. Но стоит туда попасть объектам макромира, пусть и толщиною с волос, и они проваливаются, как сквозь рваную простыню… попросту исчезают, если угодно. Боюсь, однозначного ответа, куда именно, у науки пока нет…

– То есть выбраться туда совсем невозможно? – уточнил я.

– Даже Самосбор не может проявиться на «улицах», – кивнул Лазарев. – Но! Уже существуют опытные образцы генераторов Ландау, создающих специальное поле, способное продлить пребывание объекта в разреженном пространстве до девяти секунд! Пока что это сверхмассивные установки, слишком энергозатратные. Но, скажу я вам, сама разработка обладает прямо-таки впечатляющим потенциалом. Вы представьте, что когда-нибудь построят летающий аппарат, который можно будет послать прямо в разреженное пространство полости!

– Куда послать? – не понял Левый.

– Подальше, чем тебя обычно посылают, – пояснил Правый.

– К крышам, что ли? – усмехнулся Сибиряк.

Лазарев ничуть не смутился:

– А то и выше!

Сибиряк, продолжая улыбаться, недоверчиво прищурился, но больше никто над ученым смеяться не стал.

Любое безумие здесь возможно, помнили мы, так пусть это будут хотя бы фантастические генераторы и летающие над «улицами» аппараты.

***

В постоянных поисках путей между килоблоками, распределителей почище и незанятых тварями технических коридоров нам приходилось миновать десятки лестничных пролетов, постоянно то спускаясь, то поднимаясь. Усталость копилась, как хлам в кладовке, отзывалась ноющей болью в сухожилиях и костях, склеивала веки.

Сильнее всего это отражалось на Левом, который еще не до конца оправился от ранения. И в то же время именно он громче остальных жаловался, что нам еще не представилось случая опробовать Ералаши.

Мы ненадолго задержались у проходной завода «Химволокна», пока Зоя подробно записывала пройденный маршрут. Заходить не стали, на осмотр многоэтажного комплекса могла уйти не одна смена, но команда и без того заметно воспрянула духом – завод значил ресурсы, редкое оборудование и сырье: от нейлона до растворов полиарамидов, из которых формуют нити высокопрочного волокна для будущих комбинезонов ликвидаторов. Когда я назвал их кевларовыми, Правый шутливо фыркнул: «дилетант!»

За такую находку Пашин им руки будет целовать.

Зоя не присоединилась к общей радости. Она все чаще уходила в себя, прятала эмоции за плотно сомкнутыми губами, а мысли за приспущенными веками. Кто бы еще ее понял, как не я? Где-то неподалеку пропал ее муж.

Эти килоблоки стали ее личным подвалом.

Участок, отмеченный трещинами на стекле, закончился, и дальше мы двинулись без всяких ориентиров, стараясь лишь сохранить направление.

Сибиряк дважды спасал нас, вовремя учуяв запах сырого мяса.

Лазарев поскользнулся на слизи, потянул лодыжку и разбил фонарик. Зоя выдала ему запасной, но с ногой ученого мы теперь были не бегуны.

Левому становилось хуже. Шов держал крепко, но кровопотеря оказалась сильнее, чем мы думали, не помогал ни гематоген, прихваченный по пути из полуразрушенного медблока, ни богатый белком и железом бурый биоконцентрат. Сибиряк опасался заражения.

– Завтра поворачиваем, – заявила Зоя на исходе дня.

– Еще хотя бы десять килоблоков, – взмолился Лазарев, припадая на одну ногу.

– Ровно столько, сколько пройдем за сегодня. И ни блоком дальше.

Ее тон не терпел возражений. Лазарев сокрушенно вздохнул.

– Мы что-то упускаем. Мы уже близко, но вроде как смотрим не туда…

Буквально десятью пролетами ниже нам довелось убедиться, насколько он был прав и ошибался одновременно.

Мы нашли окно.

***

Лазарев, несмотря на хромоту, первым бросился стирать слой пыли со стекла, хотя мы и так знали, что там увидим.

В улицу, прилегающую к нашему килоблоку, под прямым углом упиралась другая, аккурат напротив окна. С высоты нашего этажа она казалась пропастью. Ее конец терялся в серой дымке вдалеке… где-то очень далеко. Все остальное пространство занимал привычный бетон Гигахруща.

– Убедились, товарищ ученый? – спросил Сибиряк без издевки, даже с каким-то сочувствием. – Нет никакого края. Точно не здесь.

Отыщи мы переход на другую сторону, дорога отсюда к самой дальней видимой точке отняла бы несколько дней, и то если двигаться только по прямой. И снова никаких гарантий найти хоть что-то, кроме бесконечных этажей.

Все молчали. Вряд ли помимо Лазарева кто-то всерьез рассчитывал выяснить, где кончается Хрущ, но от очередного напоминания, что лабиринт всегда побеждает, слаще никому не стало. Неудача возвела в квадрат нашу усталость, выбелила наши лица.

– Предлагаю на этом экспедицию считать оконченной, – сказала Зоя. Ей не терпелось убраться отсюда подальше.

Лазарев смотрел на меня как на последнюю надежду в своей жизни. На что он полагался? Что я снова разобью окно и открою нам новый маршрут в никуда?

Я попытался вспомнить, что испытывал в прошлый раз. Вспомнить всех, кого забрал у меня подвал… Вся моя боль и тоска, весь голод и все отчаяние отложились тогда в моих ладонях, как откладываются соли в больных суставах.

А ведь тогда еще не было той пытки, что придется проходить Полине каждый день, не было Проводника и его культа, не было остекленевших глаз Алины, не было сорока человек, которых я бросил умирать на этаже…

– Ты в порядке? – спросила Зоя, взволнованно заглядывая мне в лицо.

Нет, я не был в порядке. Здесь невозможно быть «в порядке».

Я вскрывал старые раны, распарывал швы, сдирал с таким трудом пришитые заплатки. Не обращая внимания на потяжелевшие на запястье часы, нырял во тьму, которую носил с собой все это время. Пусть сердце толкает кровь, чтобы та брызнула из ушей, пусть адреналин обернется огнесмесью и сожжет мне вены.

Чья бы фантазия ни придумала это место, они давно мертвы, и боги, и люди. Умирает и Гигахрущ, а мы лишь пытаемся спастись от миазмов в этой разлагающейся туше. Пусть так. Я не собирался дать ему уйти спокойно.

Бетон под ногами мелко задрожал, где-то поблизости, среди перекрытий, раздался нечеткий гул.

– Перестройка? – Кортик задрал голову к потолку.

– Сейчас нас как зашвырнет, хрен выберемся… – Сибиряк поправил вещмешок на плече. – А ну-ка резче…

– Нет-нет, посмотрите! – Брови Лазарева так резко поползли вверх, что очки едва не свалились с носа.

Вибрация поднимала мелкую пыль и заставляла сор плясать на полу. От моих сапог во все стороны расходились мелкие трещины, складывались в знакомый узор…

– Ага, ага! – Лазарев присел рядом, вглядываясь в пересечение линий, но тут же завертел шеей и вцепился в остатки волос на затылке. – Как это?

Трещины продолжали ползти и не думали останавливаться. Лазарев развернул свою громадную карту и бросил на пол. Масштаб совпадал практически один в один, но она не накрыла и пятой части быстро растущего лабиринта.

– Он не должен быть таким большим, не должен!

Все смотрели на меня, разинув рты. Я же смотрел, как лабиринт покоряет метр за метром, и лихорадочно пытался перевести все это в реальные километры, а потом и в дни пути. Выходило много. Невероятно много… Здесь понадобились бы поезда, фантастические летательные аппараты, что угодно! На своих двоих никому не зайти так далеко.

Лазарев тоже умел считать. Покраснев от подбородка до темечка и закусив кулак, он медленно пятился к подоконнику и готов был вот-вот разрыдаться.

А трещины, не оставив на полу и просвета, добрались до стен, до углов, до лестницы… и полезли выше.

Гул нарастал. Что бы я ни делал сейчас, я делал недостаточно. Гигахрущ опять меня не понимал.

Я не просил показать мне все дороги этого мира. В ту самую секунду, когда я пытался выдавить то сраное стекло, я желал лишь одного: оказаться как можно дальше отсюда.

Как можно.

Дальше.

Одновременно с гулом стихла и дрожь. Из окна в лицо ударил свет, такой яркий, что захотелось зажмуриться, совсем как от ламп на ферме. И теплый. Свет грел не хуже человеческой кожи.

Мы повыключали фонарики – необходимость в них отпала – и шатающимися сомнамбулами собрались у окна. Ослепленные. Зачарованные.

– Мне страшно, – выдохнул Левый над моим ухом.

– Мне тоже, – вторил ему Правый над другим.

Казалось, зрачки никогда не привыкнут к этому буйству красок. Мозг осмысливал картинку с задержками, моего биологического процессора здесь явно не хватало.

Зелень. Много, куда хватает глаз. Я и не думал, что у зеленого может быть столько оттенков. Внизу колыхался сплошной зеленый ковер. Ни единой бетонной залысины. И растения побольше, тут и здесь, и узкой полоской вдалеке – везде. Не похожи ни на помидоры, ни на табак. Даже с такой высоты заметно, что они крупнее всякого борщевика.

Олово. Вода разлилась широкой лентой, блестела мерцающей кромкой. И ни намека на трубы.

Синева. Без потолка. Вообще. Вместо него будто натянули ткань удивительной красоты и ввернули посередине лампочку.

Мне понадобилось время, чтобы разделить увиденное по цветам, разложить на составляющие. Кружилась голова. Открытое… прямо-таки распахнутое пространство, невозможное в стенах Хруща, поражало размахом.

Я всегда говорил «здесь» и «в этом месте», будто могло быть еще какое-то место, будто неосознанно подозревая, что за теснотой коридоров скрывается нечто… иное. «Ты чувствуешь себя чужим», – сказал мне Проводник и угодил в суть.

Но одно дело чувствовать, и совсем другое – лично заглянуть в такое окно.

Мы практически касались лбами стекла. Груда бетонных обломков под нами едва не доставала высотой до окна. Гигахрущ тянулся в обе стороны, будто силясь захватить остальной мир в кольцо, изгибаясь дугой, концов которой не удавалось различить.

Щербатые стены его местами осыпались, из зияющих проемов выломанными ребрами торчали искореженные трубы и покосившиеся плиты перекрытий. Верхушки смотрели ввысь кривыми огрызками лестниц и шахт. Если крыша Гигахруща когда-нибудь и существовала, то давно превратилась в пыль.

И обломки, они были везде.

Кортик пришел в себя раньше остальных и принялся выбивать застрявшие шпингалеты.

– Можно попробовать спуститься… Помогите мне кто-нибудь! Там всего несколько метров, веревки должно хватить, а дальше по обломкам…

– Мать вашу, товарищ ученый, мать вашу… – повторял Сибиряк, как заведенный.

Лазарев, кажется, действительно расплакался. Левый с Правым обнимались. Мы с Зоей смотрели друг другу в глаза. Ее переполнялись самыми разными эмоциями – попытайся я выделить из этого калейдоскопа хотя бы одну, и ничего не вышло бы.

– Так это ты сделал? Ты?!

– Я же говорил.

– Извини. Ты тогда показался слегка… впечатлительным.

Но вот она заметила что-то на моем лице, и взгляд ее померк и посерьезнел: «что не так?»

А я не знал, как описать ту зудящую тьму, что по-прежнему была при мне и не давала покоя. Мы все еще здесь, а здесь не бывает «в порядке».

Наверное, чтобы поверить по-настоящему, нам и правда стоило спуститься. Утонуть в этой зелени, напиться этой воды, согреться в лучах этого… светила.

Шпингалеты поддались, и сразу несколько рук легло на оконную ручку, всем хотелось поскорее впустить воздух нового мира, узнать его запах. С надсадным дребезжанием разлепились створки рамы.

И мне больше не потребовалось ничего описывать.

Новый мир пах сырым мясом.

Все случилось слишком быстро, никто не успел даже вскрикнуть. Оттенки вдалеке поблекли и размазались, будто в краски кто-то добавил слишком много воды. Зелень, синева и олово наползли друг на друга, перемешались в мерцающей дымке и заклубились багровым цветом.

Сплошная стена тумана поползла на нас, поглотив светило, растения, воду… всю иллюзию, которую мы еще мгновение назад приняли за свободу. Что-то дико грохотало, пульсировало, толкая эту стену в нашу сторону гигантским прессом. Казалось, вот-вот порвется, как старый ватник, плотная завеса, и мы увидим…

– Не смотрите! – заорал я, ныряя под подоконник и загребая Зою вместе с собой. – Не смотрите туда!

Остальные последовали моему примеру, прильнув к стене. Все, кроме Кортика. Он продолжал пялиться в окно, завороженный. Дурацкая улыбка играла на его лице в алых всполохах. Зоя потянула его за руку. Безрезультатно.

– Бежим? – Левый переминался на корточках, готовый сорваться по первому слову.

– Куда? – эхом отозвался Правый.

И правда, куда? Перестройка забросила нас за тысячи килоблоков от обитаемых зон, если не дальше. Есть ли здесь вообще работающие гермы?

Прежде чем я успел Зою остановить, она подскочила к Кортику, загораживая ему вид. Лупила по щекам, орала в лицо. Он, никак не реагируя, смотрел сквозь нее.

Шум приближался. Стена тумана набирала скорость, готовая обрушиться на Гигахрущ. Бетону не страшен туман, куда страшнее то, что придет следом. Самосбор крупнее представить было попросту невозможно.

Пальцы Сибиряка впились в мою шею у самого затылка, второй рукой он подтянул к себе Лазарева, едва не стукнув нас лбами.

– Вытаскивайте нас, умники, живо!

Зоя по-прежнему старалась докричаться до Кортика, висла на нем, давила на плечи, умоляя пригнуться, но его худосочная фигурка на удивление крепко держалась на ногах, как на вросших в пол арматурах. Воздух ворвался в открытую раму, засвистел в ушах, растрепал нам волосы. В легкие вот только не попал.

Я не мог дышать. Вновь пытался поймать частоту Гигахруща, настроиться на ту волну, которой нас всех сюда занесло. Мне одному было подвластно забрать нас подальше от «нового мира», задумавшего нас убить.

Секундная стрелка моих часов не двигалась – я проморгал момент и не запустил механизм обратного отсчета с началом Самосбора. Время умирает, если за ним некому следить. Секунд не осталось. Есть только сейчас и никогда…

На этот раз все произошло куда быстрее, браслет сдавил запястье с такой силой, что я услышал собственный пульс, а потом этаж погрузился во тьму.

Перепуганные люди сжали меня со всех сторон, в уши забивалось их тяжелое дыхание – единственный звук, что еще не угас. Я осторожно приподнялся, стараясь не стукнуться в темноте головой о подоконник. Мне не нужен был свет, я и так знал, что за окном снова то самое пересечение улиц. Перестройка вернула нас назад.

Я вернул.

Рядом взвыла Зоя. Резко, во весь объем легких. Так кричат не от ран, во всяком случае не от тех, что остаются на теле.

Кто-то из парней опомнился и включил фонарик. Зоя ползала на коленях, перемазанная до кончика носа, и лихорадочно подгребала к себе свежую, еще теплую биомассу, которая совсем недавно была Кортиком.

***

«Нет, я не знаю, как это работает. Нет, раньше такого не происходило. Нет, я не могу просто взять и перекинуть нас в любую удобную часть Хруща. Точнее, наверное, теперь и могу, но проверять свои способности в навигации как-то не хочется».

Я объяснил однажды, и больше, как ни странно, мы к этому не возвращались. Меня легко и чересчур буднично записали в диковины Гигахруща, в один ряд с тварями, которых не берут пули, и маскирующимся под Внешний мир Самосбором. А то и вовсе решили, что меня вырастили в пробирке в каком-нибудь НИИ, а история шлифовщика, потерявшего брата, лишь прикрытие. Не знаю. Главное, меня избавили от ненужных расспросов.

Лазарев настоял, чтобы «пропикать» мои часы своей коробочкой. Та вибрировала, едва не вырываясь у него из рук.

«Зашкаливает!»

Он тотчас предложил отправить их на исследования в Институт, уверял, что скрывать такой механизм от науки – настоящее преступление. Вот поэтому я и не хотел рассказывать ему о них раньше. В мои планы входило забрать из лап ученых образец для экспериментов, а не подкинуть новый.

Чтобы хоть немного утешить Лазарева, я поддел тонким лезвием и снял заднюю крышку часов, демонстрируя то, что уже видел сам: ничего необычного, если не считать два нефункциональных камешка, совсем не похожих на синтетические рубины, используемые в часовом ремесле.

«Кристаллы Гарина», – заключил ученый. Я попросил разъяснений, и он вкратце – если такое вообще применимо к манере Лазарева – пересказал мне самое основное из того, что знал об изобетоне.

– Но камни лишь вместилище, они никак не объясняют ваши способности!

Кто же я такой, товарищ Гарин? Неужто вы и правда достали меня из пробирки? Вы хотя бы пытались оставить мне подсказки или нарочно забрали разгадку с собой в крематорий?

Вторая тема, которую мы больше не поднимали, – Кортик. Зоя запретила о нем говорить. Он сделал то, чего было делать нельзя – посмотрел в Самосбор, – и поплатился. Все, на этом точка. Скорбеть и поминать принято по возвращении, среди живых, а не в окружении мрачных коридоров.

Но пустота, образовавшаяся в команде с его потерей, теперь была навечно с нами, тянула силы. Напоминала о себе, как дыра на месте зуба, которую нет-нет да и заденешь языком. В ней исчезли без остатка и взаимные подколки близнецов, и сдержанная самоуверенность Сибиряка.

– Я знаю, что они думают, – сознался мне как-то Лазарев шепотом. – О сотрудниках НИИ, о таких, как я. Думают, что чувств у нас не больше, чем у ликвидаторов под кевларом. Что нас волнуют только эксперименты, а люди для нас лишь расходный материал…

Я молчал, вглядываясь в ученого и гадая, не успел ли тот добраться до фляги Сибиряка.

– Моя предыдущая экспедиция… Отчасти они погибли из-за меня. Это я настоял отправиться в малоизведанный сектор. Они не были готовы. Твари загнали нас в угол, а потом и запах сырого мяса… Я выжил, мне повезло, просто повезло. И, поверьте, дважды в жизни человеку так повезти не может. Но они не были для меня расходным материалом. Я не хочу, чтобы вы так думали…

– Я так не думаю.

Вовчик, Зоя, я, наверняка близнецы и Сибиряк, а теперь еще, оказывается, и Лазарев – все мы таскали за собой мертвецов, вместе их хватило бы на небольшую армию. И не спали по ночам, подбирая для себя оправдания, почему живы именно мы, а не они.

Станет ли нам когда-нибудь легче? Не знаю. По крайней мере, одиночество мне в этом не грозило.

Я все чаще находил Лазарева с погасшим взглядом перебирающего свои записи. С тоской наблюдал, как исписанные академическим почерком страницы в одночасье теряют для него смысл. От запала первоисследователя в ученом не осталось и следа, теперь это был уставший, запутавшийся человек.

– Гигахрущ гораздо больше, чем следовало из теории окон, гораздо, – посетовал он как-то, когда я подсел к нему на привале. – Мои расчеты были в корне неверны.

– Мне жаль, – сказал я, все еще не до конца его понимая. Пусть его теория провалилась, но разве за эту экспедицию он не набрал материала на диссертацию-другую?

До меня дойдет гораздо позже, почему стареющие ученые покидают свои комфортные и безопасные лаборатории в НИИ и отправляются рисковать шеей на заброшках. Отдав столько циклов науке, Лазарев наконец желал получить хоть что-нибудь взамен, а новые вопросы вместо ответов только выбили его из колеи. Загадки и лабиринты рано или поздно утомляют и самых неутомимых натуралистов.

– Вы все-таки тот самый Гарин, – покосился на меня Лазарев, откладывая свои бумаги. – И как я не догадался, я ведь слышал, что у него сын. Позволил себе поверить в совпадение, что неприменимо в моем роде деятельности…

Мне нечем было удовлетворить его любопытство, про «отца» я знал не больше него.

– Гарин, кристаллы, изобетон и вы… Гигахрущ. Все это связано, и я хотел бы дожить до того момента, когда пойму как. Если это, конечно, не очередная тень в коридоре.

Я выгнул бровь. Лазарев чуть улыбнулся.

– Есть такая концепция… мысленный эксперимент. Справедливо назвать его философским. Попробуйте представить этаж, где все люди живут в кандалах.

Я кивнул. Представить подобное было как раз таки несложно.

– Они сидят в коридоре, и путы не дают им повернуть голов. Все, что они могут видеть, – это бетонная стена перед собой. И так всю жизнь. Позади них светит фонарь, а перед фонарем проходят люди, как водится, иногда молча, иногда коротко о чем-то переговариваясь. Люди проносят различные предметы на вытянутых руках, но наши узники видят только тени на стене. Они могут услышать, допустим, что этот предмет называется телевизором, могут даже угадать его форму, но способны ли они понять его суть?

– Не способны, – ответил я очевидное.

– Именно. Нельзя делать выводы по смутным теням на стенах. И невозможно познать систему, будучи внутри нее. Наука всю историю своего существования борется с этим тезисом, но иногда я думаю, что он работает слишком буквально…

– Но мы видели край. Обозначить границы системы – уже неплохой шаг.

Я не стал проговаривать, что, вероятно, за пределами системы больше ничего и нет. Что Внешний мир, о котором мы грезили поколениями, целиком занял вечный Самосбор. Принять это было уже слишком.

– Знать бы еще, какой край мы видели… – протянул Лазарев, неуверенно почесывая переносицу. – Вспомните, как изгибались постройки, это могла быть полость.

Я уставился на него.

– Вы же говорили, что в полостях не бывает Самосбора?

– В естественных полостях, – поправил Лазарев. – Чаще всего они встречаются в виде улиц, но попадаются и многоэтажные колодцы шириною в десятки килоблоков, и гигантские сферы… Но есть еще полости искусственные, они образуются вследствие массового обрушения этажей. Взрывы, вызванные катастрофой на реакторе, износ несущих конструкций… Выброс огромного количества изобетона вместе с пылью сопровождается расширением материи, и разреженное пространство внутри подобных коллапсов перестает существовать. Всякую пустоту так или иначе реально заполнить, такова ее природа. Та полость, что нам довелось наблюдать, конечно, поражает размерами, но, учитывая общие масштабы Гигахруща, вполне возможна…

Я задумался. Ученый опять перевернул все с ног на голову. Лишь однажды взглянув в окно пусть призрачной, но свободы, было невыносимо вновь заставить себя смириться с мыслью, что Гигахрущ – это все, что у нас есть.

– Это очень хороший вопрос, молодой человек: возвели Гигахрущ с целью спрятать нас от ужасов Внешнего мира или, напротив, им обнесли то, что ни в коем случае нельзя выпускать?