Левого успели подшить и нормально перевязать. Весь бледный, разлегся он теперь на кушетке, беззаботно улыбаясь и потягивая воду с глюкозой. Правый не отходил от него ни на минуту, шутил невпопад, хлопал брата по колену, а сам носил ту же меловую маску на лице, будто у них был один запас крови на двоих.

Мы с Зоей заняли кушетку неподалеку, полуголые и пятнистые – на нас ушел практически целый пузырек йода, – пытались хоть как-то починить свою одежду. Химхалаты пришлось выбросить.

С ранами разбирались сами – благо Сибиряк умело орудовал иглой: единственного фельдшера, со слов местных, разорвала тварь, а остальной медперсонал, если он и существовал, куда-то запропастился.

Лазарев зевал и бездумно пялился в карту, то и дело потирая очки, Кортик чистил обрез прямо тут, в палате. Сибиряк пытался растормошить председателя по хозяйственной части, заглянувшего к нам, да так и застывшего в проходе.

Я насмотрелся на хозяйственников и управблоков, их секретарей и бесконечных заместителей: в кабинетах, которые мы истоптали с Лазаревым, и еще раньше, на профсоюзных собраниях и выступлениях перед трудовыми коллективами. Административная верхушка состояла из незапоминающихся фамилий, легко сменялась и в целом выглядела лишь дудкой в чужих руках, а не группой действительно уполномоченных. Мало кого мог обмануть ее статус, все знали, что реальная власть на этажах принадлежит Корпусу и ЧК. А вот кто отдает приказы уже им и заседает в той самой Партии, для рядовых граждан – да и не рядовых тоже – оставалось тайной под сплошным несмываемым слоем штемпельной краски.

И вот этот рано постаревший человек с куцей бородой и запавшими глазами на управленца никак не походил, те держались хоть с каким-то достоинством, если не сказать с важностью. Перед нами же на пол осела только оболочка человека, а не он сам.

В первое мгновение, когда он нас только увидел и представился по должности, зрачки его вспыхнули надеждой, но стоило ему понять, что мы не спасательная экспедиция, и внутри у него перегорела вольфрамовая нить. Мне даже показалось, что я услышал хлопок, с каким гаснут отжившие свое лампочки.

Такой тщедушный на фоне собственной сгорбленной тени, он проторчал с нами минут двадцать, пока о нем наконец не вспомнили.

– Они обещали… они же обещали…

– Кто обещал? – нависал над ним Сибиряк. – Что у вас тут, вообще, происходит? Где все?

– Обещали… обещали!

Сибиряк раздосадованно махнул рукой, достал из своего вещмешка фляжку и сунул председателю. Тот шумно принюхался и, обхватив горлышко пересохшими губами, глотнул с жадностью, второй раз, третий…

– Но-но, захлебнешься! Гляди ты, как воду! Двух слов связать не может, а спиртягу лакать горазд.

– У-у-у-уф… – Председатель выдохнул в кулак, а затем затараторил так резко, что все обернулись: – Обещали, обещали эвакуацию, сказали, заберут, а после Щелкун сгрыз провода, он знал, знал, как оставить нас без связи, и теперь все думают, что тут никого нет, что некого спасать, мы одни, совсем одни, а нам обещали…

– Почему ликвидаторы не попытались вас вывести? – перебила его Зоя.

– Нет больше ликвидаторов… – Председатель сделал еще один большой глоток из фляги и зажмурился. На его ресницах заблестели слезы. – Никого нет, мы потеряли уже пятнадцать этажей из-за Самосбора, никто нам не помог, Щелкун не дает нам уйти, держит нас здесь, как пайки в автомате выдачи, приходит, когда хочет, забирает женщин, мужчин разрывает на месте… Отец Ефим прав, это кара, кара на наши головы!..

Я наблюдал, как мои спутники по очереди меняются в лицах. Щелкун. Несложно было догадаться, о какой твари речь.

Больше ничего вразумительного из председателя вытрясти не удалось. Смесь страха со спиртом сначала заплела его язык, превратив речь в невнятное бульканье, а там и вовсе повела в сон. Сибиряк подхватил его вялое тело под руки и помог забраться на свободную кушетку.

– Надо что-то делать, – озвучила Зоя общую мысль.

– Ага, надо, – кивнул Сибиряк. – Драпать отсюда надо, да поскорее.

– Если мы сюда добрались, еще не значит, что сможем уйти, пока тварь рыщет по округе. Вы его слышали.

– Слышали, Зоич, хорошо слышали. И то, что она положила всех ликвидаторов, тоже слышали. Нам-то куда ввязываться?

– Предлагаешь просто их бросить? – спросил я.

– Чего сразу бросить?.. Падлу из меня какого-то лепите. Сгонять в «Е-шку», доложить в Корпус…

– Или позвонить, – предложил Кортик. – У ликвидаторов отдельные телефонные линии. Если одна такая уцелела, можно попасть в расположение и…

– Ага, и ты знаешь, как туда попасть? – усмехнулся Сибиряк.

– Ну-у… Искать маршруты вроде как по нашей части.

– Не надо ничего искать, – сказал я. – Мы поедем на лифте.

***

Я никогда не видел столько свечей разом. Они тянулись вдоль стен, чадили, смердели и пускали жирные, лоснящиеся сопли. Оранжевые всполохи пытались допрыгнуть до высокого, в три этажа, потолка и походили на аварийное освещение.

К вони свечей примешивался плотный дух немытых тел. Распределитель был забит битком. Люди, склонив головы, бормотали неразборчиво, их гул складывался в невнятную мелодию, такую непохожую на привычные гимны, такую далекую от всего, чему нас учили с детства. Люди говорили со своим богом. Некоторые покачивались в такт.

Мы осторожно пробирались вдоль толпы, стараясь не привлекать внимания. Проход к лифту ликвидаторов располагался где-то здесь, и Зоя уверенно вела нас к нему.

– Откуда у тебя пропуск? – спросил меня Сибиряк, едва мы решились на всю эту глупость.

Я не нашелся, как ответить коротко. Забавно, всю свою жизнь до спуска в подвал я описал Зое за каких-то десять секунд, но последние главы вряд ли удалось бы передать парой фраз, сжать до скупых строчек объяснительной.

– Нечем гордиться.

Ожидал, что он потребует подробностей, раз уж мы в одной команде, но Сибиряк лишь понимающе кивнул.

С нами, как ни странно, увязался Лазарев, хотя ему и предлагали взять передышку. Ученый вознамерился законспектировать все, что узнает о Щелкуне, и передать «профильным специалистам из НИИ Слизи». Я не протестовал: если это хоть как-то поможет завоевать расположение тех, кто удерживает Диму, то я соглашусь даже на совместное фото с тварью.

Сильнее других нервничал Правый, ему не хотелось надолго оставлять брата одного, но тот слишком ослаб, чтобы вновь браться за оружие.

– Глядите. – Правый вытянул руку, тыча пальцем поверх толпы.

– Что там? – Кортик привстал на цыпочках.

Впереди над головами возвышался крест, практически задевая темные плафоны потухших ламп. Железная махина – сваренные обрезки труб – опасно кренилась, грозя размозжить кому-нибудь череп.

– Жопой чую, что-то будет, – буркнул за моей спиной Сибиряк.

Пока мы шли, я вглядывался в лица молящихся, в их слепую сосредоточенность, какая бывает лишь на пороге полного отчаяния или блаженного просветления. Они не просили в пустоту, они ждали ответа, который решит их судьбы.

Женщин было больше. Среди них совсем немного молодежи или хотя бы наших ровесниц, в основном пожилые, с жесткими сухими лицами и гнутыми от трудовой повинности спинами. Кто-то держал перед собой свечку, другие целовали самодельные распятия или чертили пальцами кресты у себя на груди. Все они прятали волосы под косынками.

Мы приблизились к распятию и обнаружили, что оно никак не закреплено: все это время его удерживал на весу, обхватив руками у основания, раздетый по пояс лысоголовый амбал. Сложно было представить, что человеку реально управиться с такой тяжестью в одиночку, и все же амбал крепко стоял на полусогнутых, зажмурившись и обливаясь потом, и молился вместе со всеми. Мышцы на его плечах топорщились, будто он не ел биоконцентрат, а загонял себе под кожу; на шее вздулись готовые лопнуть вены.

Что ж, подумал я, если вера его хотя бы вполовину так сильна, как он сам…

Молитва закончилась, и только тогда труба грохнула о бетонный пол. Амбал поставил крест, но ему все еще приходилось служить опорой для шаткой конструкции, чтобы та не повалилась в толпу.

– Братья и сестры!.. – Одышка не скрыла удивительную певучесть его голоса. – Спасибо, что разделили со мной эту молитву, братья и сестры. Только вместе мы пронесем уготованный нам крест!

– А вот, кажется, и отец Ефим, – сказал Сибиряк громче, чем стоило, и на него со всех сторон зашипели, как из огнеметных сопел.

– Вы знаете, о чем я говорю, братья и сестры, о-о-о, вы знаете! Вы слышали, как он клацает зубами на ваших этажах, как говорит голосами давно покинувших нас. Вы видели, как он забирает кого-то из ваших близких. Нет-нет-нет, не очередное порождение багрового тумана преисподней, не позвольте себе обмануться. Он есть сам Зверь, и имя ему – Сатана!

Толпа дрогнула. Крест над ней качнулся, и Ефим перехватил его поудобнее, подперев плечом.

– Сатана убивает наших мужчин и забирает наших женщин. Ищет себе жену, что возляжет с ним на адском ложе. Но почему именно здесь, спросите вы? И у меня есть для вас ответ.

Я еще не знал, что он скажет дальше, но уже тогда мне стало не по себе. У таких, как он, всегда есть ответ. На месте амбала мне вдруг привиделся хилый парнишка с немытыми волосами и его бесформенный балахон.

Проводник. Еще один. Кошмар повторялся вновь…

– И я скажу вам: мы сами навлекли на себя беду, пойдя против заветов божьих! Позволили нашим женщинам работать наравне с нами, говорить и делать вперед мужа… управлять нами! Подпустили их к цифрам и законам! Заменили детскую люльку на станок! Мы сами поселили в них порок, сами, братья и сестры! Разве это не то, чего так жаждал Сатана, разве не из таких он подбирает себе любовниц?

– Да-а! – стройным эхом отозвалась толпа. Громче других кричали головы в косынках.

Зоино ругательство потонуло в общем шуме.

– Скажите же, что мы виноваты, братья и сестры, скажите! Это первый путь к искуплению!

– Мы виноваты! Мы виноваты!

– Громче, братья и сестры!

– Мы виноваты!

– Когда мы уже свалим? – зарычал Сибиряк.

Зоя указала на проход в противоположной стене. Не пробиться, слишком уж плотно сомкнулись ряды. Единственный способ обогнуть человеческое скопление – прошмыгнуть под самым носом у Ефима…

А он уже приподнял крест и снова стукнул им об пол. Толпа затихла, вслушиваясь.

– К нашей общей скорби, среди нас есть те, кого уже не спасти. Те, кто давно продал души и тела свои за талоны, разменял любовь своего бога на хозяйственное мыло и мешок сухарей.

Несколько мужчин вывели к Ефиму двух девчонок, на вид вчерашних студенток. Босых, неаккуратно и явно наспех обритых, засунутых в грубые холщовые робы до пят. Лица девушек выражали полную покорность и смирение с собственной участью. За синяками было не разобрать истинный цвет их кожи, у одной заплыл глаз, у другой кровь из носа смешалась с кровью на губах и застыла единой черной коркой.

– Это ж Танька! – Правый вцепился Сибиряку в рукав. – Танька-встанька, ну! Главная давалка здешняя. И сестра ее…

– Слишком долго мы делили килоблок с этой гнусью! Слишком долго терпели заразу разврата у себя под боком! Изгоним же ее вместе, братья и сестры, изгоним с наших этажей! Пусть Сатана насытит ею свое сладострастие и отвернет свой взор от наших благочестивых душ!

Толпа одобрительно заурчала.

– Они их попросту вышвырнут за дверь… – выдавила Зоя сквозь сжатые зубы.

Все начинается с ветхих страниц. С книг, чудом уцелевших от сжигания под знаменами атеизма. С закрытых форумов, надежно спрятанных от ищеек Сетьнадзора. Найти тропинку к вере проще, чем кажется. Куда сложнее разгадать, что «нести слово божье» и «говорить от имени бога» – совсем не одно и то же.

Интересно, представлял ли человек на кресте, ради чего он умирает на самом деле?

Толпа замерла в предвкушении – я хорошо запомнил это выражение лиц, когда пытался вырвать Полину из тех же оков, – и в наступившей тишине выкрик Зои прозвучал особенно отчетливо:

– Гребаные убийцы!

Ефим наморщил лоб и отыскал ее взглядом. Его мясистые губы разошлись в улыбке.

– Я тебя знаю. Ты не отсюда, и потому мы простим тебе, что ты явилась на службу с непокрытой головой. Но не проси простить тебе дерзость!

Зоя грубо растолкала плечами впереди стоящих и вышла из давки. Мы за ней.

Не удостоив Ефима вниманием, она обратилась к первым рядам:

– Шли бы вы по ячейкам. Сначала сюда припрутся ликвидаторы, а за ними обязательно увяжется какой-нибудь чекист. Вы действительно хотите, чтобы они увидели… – она подняла глаза к крестовидной тени на потолке, – все это?

– О чем я и говорил, братья и сестры. Женский ум полон недоразумений и заблудших чувств. Ликвидаторы, говорит она. Партия! Но где они все? Защитили ли они нас от происков Сатаны?

– Мы хотим вам помочь. В Корпусе еще могли остаться рабочие линии связи…

– В самом логове Зверя…

– Кхе-кхе! – зычно прокашлялся дед в спецовке Службы быта. – Знаем мы тот Корпус, нет туда пути. Три этажа до него в бетон залили, думали Щелкуна остановить…

– Или мы можем просто уйти. – Зоя развела руками. – А вы оставайтесь! Молитесь, нюхайте вонючие свечи и обманывайте себя речами, какими только захотите. Но, клянусь вам, все узнают о ваших жертвоприношениях. И тогда вас всех, слышите, всех ждет настоящая преисподняя. Вас ждет ГУЛАГ.

– И куда же ты собралась, милочка? – донесся еще один мужской голос из толпы. – Пробовали, знаем. Тех, кто дальше остальных заходит, Щелкун сам возвращает, прямо в кровать к родным. Только возвращает не целиком…

Я стоял по левое плечо от Зои, Сибиряк по правое. Ефим воззвал к нам:

– Ну а вы? Те, что позволяют женщине судить за вас, вести вас! Неужто так сильна ее обольстительная сила, что за ней вы не слышите гласа божьего?

Толпа недовольно кипела, пенясь и брызжа, словно гигантская лужа слизи. Нас едва не заплевали Какая-то старуха потянулась, чтобы ткнуть меня клюкой.

Мужчин здесь было мало, но все еще больше, чем нас. И каждый при себе имел обрез или другое оружие, бесполезное против Щелкуна, но вполне подходящее, чтобы продырявить парочку чужаков.

Наше пока оставалось на предохранителях, но, судя по тому, как события набирали обороты, только пока.

– Убирайтесь подобру-поздорову!

– Прочь, прочь!

– Сатана вами закусит!

– Товарищи! Ваши антинаучные взгляды еще не повод обострять конфликт!..

Я расстегнул браслет часов и скинул их с запястья на пальцы, чтобы, в случае чего, сразу отбросить подальше. Не хватало еще ненароком обрушить на головы этих слепцов пенобетонную массу из лопнувших труб.

В этот момент я неосознанно уткнулся взглядом в Ефима, и, неверно истолковав мое движение, он резко поджал губы и моргнул. Капля пота сорвалась со складок у него на лбу и упала на нос, повиснув на самом кончике. Я тряхнул рукой с часами, сообразив, что сейчас они лежат в ней как кастет. Ефим дернулся одновременно с моим запястьем, и капля соскочила ему на подбородок.

И тогда я рассмеялся.

Как я мог сравнивать его с Проводником? Рыжеволосый безумец, слушающий голоса из багрового тумана, мазал себя самосборовой слизью, вербовал пришедших его казнить ликвидаторов и открыто улыбался в провал пистолетного дула. Ефим же годился лишь играть мускулами перед публикой и чинить расправу над беззащитными девушками. Он трусил даже среди своих людей, даже прижимая символ своего бога к груди.

Я неспешно двинулся к нему, поигрывая литым корпусом часов на стальном браслете. Разумеется, я не собирался никого бить, но ссыкуну передо мной это было невдомек. Ссыкуны не способны спасти даже себя.

Ефим заозирался затравленно, но никто не поспешил ему на выручку. Мне и самому не пришло бы в голову его защищать, своим кулачищем он мог бы вогнать меня по пояс в пол, как кувалдой, если бы только пожелал.

Когда остался всего один разделяющий нас шаг, Ефим выпалил:

– Рукоприкладство к рабу божьему – тяжкий грех!

И отскочил, бросив крест.

Тело мое среагировало раньше мозга, и я влетел в пошатнувшееся распятие, надеясь замедлить его падение, почувствовал, как беспощадно давит на плечо и скрипит ключица под весом железа. Меня непременно размазало бы, не упрись в трубу над моей головой руки Сибиряка.

Толпа позади выдохнула сотней глоток, а затем заорала в ужасе.

Наших с Сибиряком сил не хватало, нас повело, но подоспела подмога – и кто бы мог подумать, что это будет Лазарев. Весь красный, раздувая щеки от натуги, ученый обхватил крест в горячем порыве, словно талию своей Мариночки. Жаль, что в тот момент мне недоставало времени оценить всю иронию происходящего.

Мы устояли. Толпа успела достаточно рассосаться, чтобы никого не зашибло. Мы начали медленно опускать крест, и Кортик с Правым, приняв его у поперечной балки, помогли положить всю конструкцию на пол.

Толпа продолжала утекать через боковые проемы и лестницы, страх запустил в людях цепную реакцию, и они бежали, сами толком не понимая, от чего. Ефима словно сквозняком унесло. Девочек, подготовленных к изгнанию, видимо, тоже затянуло в человеческий поток, их бритых головок нигде не было видно.

– Где они? – Зоя металась по распределителю, вскинув руку с пистолетом к потолку. – Я без них не уйду!

– А вот хренушки! – Сибиряк сгреб ее в охапку и потащил к нужному нам коридору.

– Если они выгонят их в заброшки, я с ними такое сделаю…

– Не посмеют после того, как ты пригрозила им ЧК, – сказал я без особой уверенности.

– Или пока мы живы, – уточнил Кортик.

За поворотом нас ждал темный тупик, пришлось включить фонарики, чтобы рассмотреть широкие створки лифта. Я приложил к ним значок Корпуса, совсем как Вовчик перед нашей вылазкой на карантинный этаж, и спустя минуту они разошлись.

Сибиряк замялся на пороге кабины.

– А может, на хер их, а? Спустимся к следующему распреду, заберем Левого и…

Зоя гневно зыркнула на него:

– О чем ты?

– О том же, Зоич, все о том же! Сколько их здесь всего, тыщи три? А на распределителе сколько было? Двести? Триста? Каждый десятый, мать их! А остальные что? Они знали, не могли не знать. Пусть и не пошли, но смолчали, согласились… допустили! Сегодня их триста, а завтра будет шестьсот…

Злость в глазах Зои сменилась грустью. Она коснулась ладонью его небритой щеки и сказала мягко:

– Я тебя порой не узнаю.

Он вздрогнул от ее касания, будто от оплеухи, и отвернулся.

– Один чекист как-то сказал мне, что круговая порука мажет, – припомнил я. – За проступок двоих он с готовностью оставил весь этаж без пропитания, но именно его руки в тот момент оказались грязнее некуда. Пачкать всех одной сажей – людоедская риторика ЧК. Мы не они.

– Откуда ж вы на мою голову… такие? – Сибиряк задумался на секунду перед табло, прикидывая, какая кнопка какому распределителю соответствует.

И вдавил верную.

***

Лифт привез нас не на распределитель, а прямиком в часть. Пока мы ждали в дезинфекционной камере, память ворошила агитационные листовки.

«СТАНЬ МУЖЧИНОЙ, ПРИЗЫВНИК!»

Мерцающая лампочка, разбитое окно в будке дежурного, повсюду кровь.

«УДОБНЫЕ МАТРАСЫ, СВЕЖЕЕ ПОСТЕЛЬНОЕ БЕЛЬЕ, ТУМБОЧКА ДЛЯ ЛИЧНЫХ ВЕЩЕЙ: НАШИ КАЗАРМЫ СТАНУТ ТЕБЕ ВТОРЫМ ДОМОМ!»

Едва мы приблизились к полуоткрытой двери, как на глазах выступили слезы, а отравленный воздух разодрал легкие. Казалось, миазмы проникают через поры кожи, и от этого сам начинаешь гнить заживо.

Противогазы, надетые в следующую минуту, спасли нас от удушья, но не могли спасти от того, что мы увидим.

Двухъярусные кровати с матрасами были сдвинуты к дальней стене казармы, тумбочки и стулья беспорядочно свалены поверх. На полу ровным полукругом лежали руки, их пальцы с почерневшими ногтями указывали на нас. Дальше тянулся аккуратный рядок из ног – ступнями в одном направлении, – а за ним второй полукруг, обращенный к противоположной стороне. Туловища.

Завершала чудовищную композицию пирамидка из голов в черных противогазах, сложенная с тем же тщанием, что и все остальное. Другой одежды на останках не было.

Мы не проронили ни слова, скрытое фильтрами и тугой резиной выражение наших лиц навсегда останется для нас тайной, оно и к лучшему. Я первым стряхнул оцепенение и двинулся в обход. Под подошвами противно похрустывало что-то мелкое, я не брался рассмотреть. Все мое внимание поглотил безобразный лик смерти: струпья и гной на серой коже, склизкая плоть, сползающая с костей… Картина жестокого эпилога, который ждет всякого, ступившего в логово Сатаны, развернулась во всей красе.

«Это ад, ад для всякого коммуниста», – некстати вспомнились слова Лёлика.

Я словил себя на том, что считаю. Мозгу срочно требовалось отвлечься, пока его окончательно не расплющило от перегрузки. Сколько ликвидаторов служило в таком маленьком килоблоке? Два десятка? Пожалуй, чуть больше, может, около трех. Три десятка бойцов, которых учили расправляться со всем, что оставит после себя Самосбор.

Три десятка голов в пирамидке.

«ТВОИ СОСЛУЖИВЦЫ СТАНУТ ТЕБЕ БРАТЬЯМИ, А КОМАНДИР – ОТЦОМ!»

Остальные, спохватившись, догнали меня. Только Лазарев прилип к стене и отказался хоть куда-то идти. На предложение ждать у лифта он попросил минуту собраться с духом.

Ему понадобилось пять. Никто его не торопил.

«ПАРТИЯ ГАРАНТИРУЕТ КАЖДОМУ СЛУЖАЩЕМУ ТРЕХРАЗОВОЕ ПИТАНИЕ, ВИТАМИННЫЙ КОМПЛЕКС И ПОВЫШЕННЫЕ ВКУСОВЫЕ КАЧЕСТВА БИОКОНЦЕНТРАТА! ПОДКРЕПИСЬ, БОЕЦ!»

Кастрюли на полу столовой были доверху набиты внутренностями, успевшими превратиться в кашу. На скамейках, выставленных в пятиконечную звезду, лежали тела, на этот раз женские и при конечностях – руки по швам, глаза и рты зашиты, – лишь вместо животов зияли дыры с рваными краями.

Мы не стали задерживаться, каждая секунда здесь будто отщипывала по кусочку от рассудка.

«КВАЛИФИЦИРОВАННЫЙ ПЕРСОНАЛ И НОВЕЙШИЕ ДОСТИЖЕНИЯ МЕДИЦИНЫ – ВСЕ ДЛЯ ТВОЕГО ЗДОРОВЬЯ, БОЕЦ!»

После той педантичности, с какой Щелкун размещал останки своих жертв, встретить в санчасти бардак было немного удивительно. Под ноги лезли слежавшиеся ватные комы, напитанные кровью повязки, крошево из таблеток и стекла. И кости. Берцовые, ребра, позвонки и черепа, зачищенные – или обглоданные? – до идеальной белизны. Чей-то сапог случайно пнул уцелевший пузырек, и тот, позвякивая, откатился в угол и стукнулся о колесико инвалидного кресла.

В кресле зашевелились, мы одновременно вскинули оружие. Напрасная предосторожность: этот ликвидатор – а точнее, то, что от него осталось, – уже никому не смог бы причинить вреда.

Он сидел, свесив голову на грудь, лишь его культи порой вздрагивали, как под ударами тока. Четыре коротких обрубка, тщательно замотанных почерневшими бинтами.

– Он живой, что ли? – Сибиряк нерешительно приблизился к ликвидатору.

– Пить… – услышали мы.

Пока Сибиряк пытался напоить несчастного, я оглядывался. Кафель на стенах здесь знал о крови все: о том, как она течет и брызжет, о последних толчках сердца и затухающей пульсации вен. Мелкие капли, косые потеки и жирные разводы – на этом полотне рисовала сама смерть.

Кровь засохла и на хирургических инструментах, на всем, чем можно резать, рвать и колоть – на скальпелях, иглах, пилах и клещах. Ими были завалены стол и кушетка. Стеллажи заполнили косточки поменьше, нижние челюсти, банки с языками и волосами, залитыми какой-то желтушной жидкостью. И зубы. Зубы попадались везде, куда ни глянь, как и блестящие кристаллические крошки…

– Сахаро-ок… Оно любит сахарок!

Ликвидатор поднял голову и смотрел на меня единственным уцелевшим глазом, белок казался болезненно серым в ярком ореоле воспаленных сосудов.

– Что ж с тобой случилось, капитан?.. – спросил Сибиряк с содроганием.

– Капитан? – Ликвидатор медленно повернул к нему голову. – Капитан?

– Ну ты же капитан?

– Кто капитан?

– Э-э… Ты вообще хоть что-нибудь соображаешь, родной?

Я только сейчас заметил, что к голым плечам ликвидатора толстой нитью пришиты погоны.

Зоя присела на корточки перед креслом.

– Мы как-то можем связаться с другими Корпусами?

Ликвидатор посмотрел куда-то сквозь нее и моргнул.

– Они знают. Они видели, как он пришел. Пули не берут, все мимо, все! Пули мимо, а огонь хорошо, он не любит огня. Мы поздно поняли. Он убил всех нас, и они это видели.

– Кто «они»? – допытывалась Зоя.

– Они?

– Ты сказал, они видели. Кто «они»?

– Операторы. Они все видели.

– Какие операторы?

Я положил руку ей на плечо.

– Позже расскажу.

«Они знают».

«Они обещали».

Почему мы не придали должного значения словам председателя? Он выглядел слишком безумным. Или наши уставшие мозги отказывались соображать, не брались и представить, что Партия попросту спишет этот килоблок, наплевав на всех его жителей.

– Приносит мужчин. Мертвыми. Потрошит их, заставляет меня смотреть. Однажды я не захотел, и он вырвал мне глаз. Приносит женщин, женщины живы. Их он показывает мне редко, развлекается сам. Я все слышу. Попросил его отрезать мне уши, чтобы не слышать. Через семисменку у женщин раздувает живот, и они умирают. Живот он им лопает, как гнойник…

– Хватит, – отрезала Зоя, и он, как ни странно, сразу умолк.

Я внимательнее присмотрелся к развешанным на лесках обрывкам заскорузлой плоти, очередным трофеям Щелкуна. Они походили на застывшие в пыли плевки, но если взглянуть поближе… Эмбрионы. Даже с натяжкой не назовешь их человеческими: сморщенная полупрозрачная кожа, черные сгустки внутри и слипшиеся зачатки неразвитых конечностей.

– Товарищ командир, можно мы уже пойдем? – попросил Правый, и я не узнал его голоса. Никогда еще при мне он не называл Зою так. Это место и расставание с братом вытянули из него весь привычный задор.

– Отставить, – отозвалась Зоя мертвым тоном. – Мы еще не закончили.

Лазарев уже заправил пленку в фотоаппарат – надо же, я и не знал, что наш ученый все это время таскал его с собой, да не какую-нибудь любительскую «Смену», а вполне приличный «Зоркий», – и теперь трясущимися пальцами пытался защелкнуть крышку. Кортик вызвался ему помочь.

Мы с Зоей и Сибиряком отправились проверить остальные помещения.

– Он не жилец, – тихо сказал нам Сибиряк. – Запущенная гангрена…

Радиорубка будто попала в промышленный измельчитель, ничего из аппаратуры не уцелело. Щелкун не пропустил ни одну кнопку, ни один переключатель или индикаторную стрелку, оборвал каждый провод, выпотрошил и смял корпуса, оставив кучу бесполезного лома из микросхем и транзисторов.

Кабинет командира части выглядел не лучше, там досталось даже мебели. Среди разбросанных окурков из опрокинутой пепельницы на ковре валялись осколки бежевого пластика – все, что осталось от телефона.

– Теперь точно все? – спросил Сибиряк.

В дверях появился Кортик.

– Ребят, вы должны это увидеть.

Он отвел нас в санузел, к пролому в стене позади кабинок. За проломом пролегала жила вертикальной шахты, достаточно широкая – следующая стена была на расстоянии вытянутой руки, – чтобы туда поместился человек средней комплекции, и слишком узкая, чтобы по ней взбираться. Только если ты не левитируешь…

– Думаю, так он сюда попал.

В шахте не хватило бы места для нормального замаха, а значит, Щелкуну пришлось буквально выдавить бетонную плиту толщиною в кулак. Его сила впечатляла и пугала разом.

Кортик, помявшись, сказал:

– Я тут подумал… есть вариант.

«ВСЯКИЙ СЛУЖАЩИЙ ЛИКВИДАЦИОННОГО КОРПУСА ОСНАЩАЕТСЯ ПО ПОСЛЕДНЕМУ СЛОВУ ТЕХНИКИ! БЕЙ ТВАРЕЙ САМОСБОРА СМЕЛО, ОРУЖЕЙНАЯ ПРОМЫШЛЕННОСТЬ ПОДСТАВИТ ПЛЕЧО!»

В оружейке нашлось все необходимое, и куда больше. Щелкун обошел ее стороной, оставив практически нетронутой, видимо, пункты связи казались ему опасностью посерьезней. Мы переоделись в кевларовые комбинезоны – даже субтильному Кортику удалось подобрать подходящий размер – и сменили свое «старье», как выразился когда-то Вовчик, на чистенькие Ералаши. Парни ожили, примеряясь к новым игрушкам, повеселел и Правый, представив лицо брата, когда тот получит автомат, о котором всегда мечтал.

Одна Зоя восприняла обновку холодно, она все еще скучала по своей винтовке.

План был прост: дождаться Щелкуна и поджечь наконец преисподнюю.

– Никаких выкрутасов, сложного минирования и секреток. Только один большой бум! До жилых этажей далековато, можно не стесняться.

Глаза Кортика вспыхнули сквозь линзы противогаза.

– Сколько времени тебе потребуется? – спросила Зоя.

– Если мне помогут, минут сорок. Максимум час.

Зоя ненадолго задумалась. Никто не знал, когда Щелкун вернется с вылазки – уже вот-вот или через несколько смен. Но рискнуть определенно стоило.

– Все за?.. Хорошо.

Первым делом пришлось надежно заварить герму в туалет на случай, если Щелкун явится раньше. Ее-то он несомненно выбьет, но поднятый шум и лишние десять секунд облегчат нам побег.

Зоя с Сибиряком успели опустошить склады – забрать все, что мы не утащили бы на себе, а бросить не поднялась бы рука. В основном оружие, лекарства, боезапас и бурый биоконцентрат. Два полных ящика они спустили на лифте и припрятали в Зеленке.

Мы с Правым помогали таскать канистры с огнеметным топливом и раскладывать тротиловые шашки в отмеченных местах. Сам Кортик взялся за маломощные портативные рации, на которые не позарился Щелкун. Руки нашего подрывника порхали в своей стихии, откручивали, заклеивали и соединяли, сами напоминая некий сложный механизм, не допускающий промахов и не теряющий ни секунды. Я бы не удивился, если бы Кортик проделал все это с закрытыми глазами.

Лазарев нащелкал фотографий, истратив, наверное, километр пленки, и о чем-то тихо расспрашивал ликвидатора.

– Я их съел, – говорил тот. – Он дал, а я съел. Что мне оставалось?

Мы не тревожили их, занявшись работой, а когда освободились, Лазарев сидел на кушетке, стащив противогаз и прихлебывая из фляжки Сибиряка. Совсем не той, где была вода.

– Эй! – возмутился Сибиряк.

Лазарев в ответ только икнул.

– Ну что, родной, давай-ка мы тебя отсюда укатим.

Сибиряк поискал ногой педаль и снял кресло с тормоза.

Ликвидатор вперился в нас затуманенным взглядом.

– Почему я вас еще вижу? Он же всех убил…

– Прости, родной. Но это он вас всех убил.

Сибиряк довез его до пропускного пункта, мимо изувеченных тел. Ликвидатор лишь молча покачивался в кресле. Но стоило ему увидеть створки лифта, как он выгнул спину и запрокинул голову:

– Нет, нет, капитан, не надо!

– Да не я капитан, я думал ты капит… а-ай, забудь.

– Послушай меня, капитан, прошу тебя…

Голос ликвидатора окреп, и на какой-то миг нам показалось, что перед нами сидит боец, каким он был до всего этого кошмара. И, держу пари, в наших мозгах не промелькнуло ни намека на мысль, сколько всего этот человек мог натворить на службе по указу Партии. Сейчас он был в первую очередь человеком. Никто не должен переживать подобное.

Он не хотел уходить. Он все понимал. Его обрубки сгнили практически до основания, врачи вряд ли смогут его спасти, даже если он до них доберется. Переход через заброшки его убьет.

Осененный кратким проблеском рассудка, он просил только об одном.

«ВСТУПАЙ В РЯДЫ ЛИКВИДАТОРОВ, И ТВОЙ НАРОД ТЕБЕ ЭТОГО НЕ ЗАБУДЕТ!»

– Нет, – сказала Зоя. – Мне насрать, чего он хочет, мы заберем его.

Сибиряк стянул противогаз и свел брови.

– И что потом? Кому он там нужен? Это его выбор, а ты хочешь его отнять. Разве это не будет… «риторикой ЧК», так вы это называете?

И Зоя сдалась. Впервые – так просто. Плечи ее поникли.

– Я что-нибудь придумаю, – пообещал Сибиряк, обращаясь к ней и ликвидатору одновременно.

Кортик закончил с детонаторами.

– Для надежности рванет синхронно в нескольких местах. А там цепная реакция и… лучше бы нам быть подальше.

Мы устроились на пропускном пункте, в семи шагах от лифта. Притащили несколько целых табуретов из казармы. Чувствовалось, что закончили не со всем. Что мертвецов нельзя вот так оставлять. Но не забивать же останками лифт и не тащить к крематорию?

Лазарев крутил в руках фотоаппарат. Шептал бражно:

– Это все должны увидеть… Это окупит любую экспедицию.

– Бросьте, товарищ ученый, – разозлился на него Сибиряк. – И так говённо, а вы еще со своими фотографиями. Будто не было ни разу такого, чтобы твари Самосбора губили килоблок.

– Я не о том… как вы не понимаете?! – Лазарев нацепил очки и обвел нас предельно серьезным взглядом. – Все так: вы не понимаете… Молодые люди, вдумайтесь, твари Самосбора не создают экосистем! Не размножаются, не пользуются инструментами… Они умеют только, простите, жрать и убивать. Но это существо… оно мыслит! Оно изучает нас, пусть и с присущей ему тошнотворной жестокостью. И оно пытается создать себе подобных… Наука еще не встречала ничего подобного.

Я вспомнил эмбрионов на лесках, и мне стало еще больше не по себе. Только сейчас я понял: нашего ученого так поразила не столько бойня, которая здесь произошла, сколько то, что стояло за ней.

Голоса, диктующие Проводнику заветы нового культа, заправляющая целым этажом слизь, теперь и эта тварь с ее попытками вывести потомство от человеческой женщины…

Раньше все казалось проще. Самосбор мог забрать соседа или коллегу, а за гермами под завывание сирен шла битва не на жизнь, а на смерть. Ликвидаторы побеждали чаще, в противном случае в ход шел уже не залп огнеметов, а пенобетон. В этой формуле ничего не менялось десятками, если не сотнями циклов. Самосбор и его последствия было принято считать стихией, хаотичной и бессознательной угрозой.

Что, если это изменится? Что, если его порождения начнут просчитывать свои ходы, поступать… осмысленно?

Стоит тварям обрести хотя бы подобие разума, и человечеству несдобровать. По сравнению с этим все наши стеклянные лабиринты и «гипотетические края» лишь детские игры.

Сибиряк накормил ликвидатора бурым биоконцентратом. Тот ел медленно, подолгу рассасывая каждую ложку и разминая языком о нёбо комковатую массу. Однако банку прикончил целиком. Затем ему дали хлебнуть спирта из фляги, и, блаженно вздохнув, он задремал.

Его вырвало через полчаса. У него поднялся жар, ему дали аспирин, но надежды, что тот поможет, никто не лелеял.

– И что ты собираешься сделать, хладнокровно приставить дуло к его виску? – шипела Зоя на Сибиряка. Тот не отвечал.

Кортик все это время возился с каким-то пультом, вооружившись отверткой.

В глубине этажа раздался удар. И еще один, громче предыдущего. Сатана вернулся в логово.

Зоя с Правым подхватили плотно набитые вещмешки и понесли их к лифту. Следом засеменил рассеянный после выпитого Лазарев. Мы с Сибиряком и Кортиком остались с ликвидатором.

Подкатили его кресло к открытому входу в казарму.

Сибиряк заботливо вытер ликвидатору блестящий лоб и спросил:

– Уверен?

Тот часто закивал. В глазу его мелькнул отблеск грядущего пожара.

– Хорошо, родной, вот как все будет. Коротышка рядом со мной – лучший подрывник во всем, мать его, Гигахруще, и если он говорит, что сейчас бахнет, то, будь уверен, бахнет еще как… – Сибиряк наклонился к самым погонам ликвидатора, зашептал с жаром: – Только представь… Пули – это пули, но от рухнувшего потолка шибко не побегаешь. Здесь загорится сам воздух, слышишь? Тварь будет корчиться и гореть. Гореть, и гореть, и гореть… Как тебе такое?

Ликвидатор кровожадно улыбнулся. Во взгляде его слились воедино предвкушение и благодарность.

Герма санузла сдалась. Мы услышали раскатистый звук, с каким дверь врезается в стену, слетая с петель. По части разнесся знакомый стук зубов.

– Хочешь сделать это сам? – Кортик показал ликвидатору пульт. – Ладно… Осторожно… вот так. Подожди, пока мы уедем, и хорошенько сожми челюсть.

Ликвидатор с пультом во рту довольно зарычал.

– Ну, бывай, что ли… – Сибиряк бережно потрепал его по затылку. – И спасибо за службу.

«Не щадя своей крови и самой жизни»… – гимном гремели у меня в памяти слова Вовчика, пока мы шли к лифту.

Я обернулся и через дверной проем увидел, как Щелкун вплывает по воздуху в казарму, а спустя мгновение в ушах зазвенел детский голосок. Ноги заплелись на последних двух шагах, я едва не влетел Кортику носом в спину. Остальные будто ничего и не заметили.

Встряхнувшись, чтобы отогнать наползающий на глаза туман, я запоздало спросил:

– Уверены, что давать человеку в таком состоянии детонатор – хорошая идея?

– Пф, я же не сумасшедший, – слегка обиженно отозвался Кортик. – У него пустышка. Настоящий вот.

Он продемонстрировал обмотанную изолентой рацию. И когда за нами сошлись створки, а лифт понес нас вниз, Кортик нажал на кнопку вызова.

Над нашими головами раздался хлопок такой сокрушительной силы, словно лопнул сам Гигахрущ. Кабину затрясло, и нам пришлось хвататься за стенки и друг за друга, чтобы не упасть. Погас свет, на секунду я перестал слышать собственные мысли.

Точно не знаю, как верующие видят свой ад. Но тогда я отчаянно желал, чтобы наверху случился именно он.