– Встретили мы как-то ликвидатора на этажах, одного, прикинь? И тут Самосбор!

Сибиряк присосался к тюбику, выдерживая интригу. Кортик прищурился:

– Что ты чешешь? Это же не ты был.

– Ну, кореш мне рассказывал, какая разница? – надулся Сибиряк. – Так вот, что говорю: бахнул Самосбор, они все вместе в какой-то жилячейке заперлись, сидят. Ликвидатор им затирает, как он от группы отбился, своих искал, рация слегла и бла-бла. А сам противогаз не снимает. И, главное, мало что у него противогаз черный, так и комбез тоже весь черный, в Корпусе таких не носят. Ну, кореш мой с остальными слушает, конечно, кивает, а сам думает: от какой, на хрен, группы? Тридцать килоблоков до ближайшей обитаемой зоны. Ну, поболтали они, вздремнули чутка, перекусили… Ликвидатору предлагали, но тот отказался. А потом и Самосбор отгремел. Они, значит, собираются уходить, а ликвидатор этот притих. Его зовут – ноль реакции. Сняли с него противогаз – а там голый череп! И под комбезом одни кости. Такие дела.

– Вот же гонево! – сплюнул Вовчик, катая незажженную папиросу в пальцах. – Байку о Черном Ликвидаторе еще мой дед травил.

Сибиряк скорчил кислую мину:

– За что получил, за то и отдаю.

Мы сделали привал на этаже, где почище, прямо в коридоре. Рядом висели качели – перекладина, две тонкие цепи и плесневелая фанерная доска, явно узковатая для взрослого. Забавная штуковина. Обычно мастерить такие в коридорах смысла нет, сорвет первая же самосборова тварь, или расплавит струя огнемета. А тут вон уцелели как-то… Кто вообще их здесь повесил?

Близнецы перехватили у Сибиряка эстафету и наперебой выдавали истории, каждая новая удивительнее предыдущей: о загадочных дверях, которые появляются после Самосбора и которые ни за что нельзя открывать; о бесконечно спускающихся лифтах; о зацикленных лестницах, раз за разом выводящих на один и тот же этаж; и о герметичном костюме, в какой запихнули ликвидатора, а потом отправили прямо навстречу багровому туману.

Качели и ребяческие страшилки в свете фонариков. Мы будто откатились во времени на десяток-другой циклов.

Сколько вымысла в тех байках, что гуляют по детским устам и по страницам Гнилача? Большинство до сих пор считает байкой подвал. Наверняка одной из таких запомнится и Проводник – человек, переживший Самосбор. Мы и сами близки к тому, чтобы стать героями следующей.

Чем безумнее в Гигахруще фантазия, тем ближе она к реальности.

Зоя кивком подозвала Вовчика, а у меня заныло под ребрами. Я не ожидал, что расстаться придется так скоро.

– Поднимемся до пятисотого, там железка. Она проходит прямо над складом, который тебе нужен. Если повезет отыскать дрезину, домчишь вмиг.

– Да вы ёбнулись! – У Вовчика округлились глаза. – Мы сюда могли на дрезине доехать?

– Не могли, – невозмутимо ответила Зоя. – Во-первых, железка пересекает наш маршрут только здесь, садиться на нее где-то еще неудобно. А начинается вообще далеко от места, где мы выходили. У нас, напомню, Сибиряк с парнями невыездные, по обитаемым килоблокам через КПП их бы к ней никто не пустил. Потому и возвращаться мы будем пешком. Тебе удобно – так радуйся. Нам нет.

– А во-вторых?

Зоя замялась.

– Это территория Кирзача. Слушай, этим путем пользуются и экспедиции, и барыги с контрабандистами, и всякая шушера, поэтому он должен быть относительно чистым… но оттого не менее опасным. Пушку держи при себе.

– Точно не хочешь, чтобы мы пошли с тобой? – спросил я, слегка гнусавя разбитым носом. – Лазарев вроде не против. Смена-две ему разницы не сыграют.

– Ему нет, а Димке твоему?

Я замолчал. Из «Е-шки» наш ученый так и не смог дозвониться до Института.

– Даже если найдем дрезину, она вмещает четверых, – добавила Зоя. – Разделяться мы здесь не будем. Или все вместе шагаем пешком, или едешь ты один.

– Не, – Вовчик только сейчас вставил изрядно мятую папиросу в рот и прикурил, – справлюсь.

Зоя разложила план и начала объяснять, как добраться до склада.

– Важно не прощелкать вот эти развязки, смотри сюда. Стрелки там давно не работают, но сам уже как-нибудь с рельсов дрезину стащишь, она не такая тяжелая…

Скрипнули под Кортиком качели. Он единственный, кто на них умещался. Фанера, как ни странно, выдержала. Качели тихонько раскачивались, а вместе с ними раскачивалась и скрипела печаль внутри меня.

С дрезиной нам повезло. Поднявшись на пятисотый, мы не прошли вдоль путей и двухсот метров, как обнаружили ее под брезентом. Близнецы помогли Вовчику водрузить четырехколесную старушку на рельсы.

Ему оставили оружие и отсыпали патронов про запас, дали топорик и на всякий случай грабли. Кортик, поколебавшись, поделился парой гранат.

– Я все возмещу, – пообещал Вовчик.

– Когда мы встретимся, Ира будет уже здоровой, – заверил я.

– Все так, малой. Отпразднуем это вместе с Димой.

Мы обнялись, крепко и без неловкостей. Затем он пожал руки остальным, и даже дружески ткнул Лазарева кулаком в плечо.

– Ну, ты это… – Вовчик пытался смотреть на Зою прямо, но всякий раз его взгляд будто соскальзывал с ее лица. – Без обид, лады?

– Вали уже, – улыбнулась она искренне.

И Вовчик уехал.

***

Маршрут Зои вел нас в обход известных ей завалов, но порой мы натыкались на новые. Целые этажи рассыпались бетонной крошкой, как пересохшие сухари, обломки рухнувших плит перекрывали коридоры.

– Износ Хруща не так заметен в обитаемых блоках, – пояснил Лазарев. – Если ликвидаторы не убирают слизь, а твари ее не сжирают, она накапливается, а со временем, снова и снова попадая под последующие Самосборы, видоизменяется. Реликтовая, как ее называют, слизь имеет свойство выкачивать изобетон из стен и перекрытий, что снижает их долговечность и… Гигахрущ стар, слишком стар. Неизвестно, сколько еще поколений он сможет просуществовать.

Изобетон. С того момента, как я впервые услышал о нем от Лазарева, я все пытался вспомнить, откуда мне известно это слово. Потертый зеленый томик с нашей книжной полки не сразу пришел на ум, а его хотя бы примерное содержание из меня не вытянули бы и под пытками.

Еще когда Лазарев только вписывал меня в сопроводительные документы на экспедицию, он впечатленно хмыкнул. Мой однофамилец, как выяснилось, был «знаковой фигурой» в науке, изобрел новый способ то ли добычи, то ли хранения изобетона и продвинул исследования в этой области на десятки циклов вперед. А потом внезапно исчез.

– Вы знали его лично? – поинтересовался я.

– Нет-нет, молодой человек, что вы! Когда он совершил свое открытие, я еще только в младших научных сотрудниках ходил.

И пропал Гарин меньше тридцати циклов назад. Совпадение было слишком очевидным, светилось фосфором в темноте. Полина рассказывала, что ее брат работал в НИИ над секретным проектом, но ничего не смыслила в его исследованиях.

Однажды перспективный ученый ворует младенца и выдает его за сына, чтобы в тот же день получить пулю от чекистов в десяти метрах от своей квартиры. Рискует семьей, должностью, репутацией… Ну не бред ли? Сомневаюсь, что он стал бы забирать случайного ребенка. Так что во мне такого особенного? И как это связано с изобетоном?

А еще эти часы… Полина утверждала, что их собрал мой дед… то есть, конечно, ее отец. И что к НИИ он никак не причастен.

У меня не хватало деталей, чтобы запустить этот механизм.

Мы продолжали брести сквозь тьму, реликтовая слизь медленно точила бетон, а Гигахрущ вокруг умирал от собственных болезней и старости. Я впервые подумал, что слишком долго оправдывался перед собой. Якобы, соглашаясь на эту авантюру, я выполняю данное Лазареву обещание и лезу не пойми куда только ради брата… Но, похоже, некоторые ответы все-таки нужны мне самому.

Очередной завал заставил нас скорректировать маршрут и выйти к распределителю. Кортик встрепенулся:

– Мы не одни. – Он показал на «кричалку», висящую на стене.

Впереди вспыхнуло, выстрелы заставили нас прижаться к полу. Над головой просвистело несколько пуль. Левый среагировал первым и ответил куцей очередью навскидку.

Мы разбежались кто куда, попрятались в нишах.

– Выключи фонарик, – хрипло велела Зоя, явившись из мрака над самым ухом, и я подчинился.

Остальные скрылись у противоположной стены, их налобные огоньки погасли с секундной заминкой.

– Ну же, ребята, вы чего? – донесся знакомый голос, усиленный эхом распределителя. – Вы что, обиделись? Мы же понарошку!

– Иди на хер, мудила! – выкрикнул в ответ Сибиряк.

– А вот грубить не надо. Не надо грубить. Если бы мои ребята целились по-настоящему, половина из вас так и осталась бы лежать носом в бетон. Ну что вы, шуток не понимаете?

– Чего тебе надо, Кирзач? – спросила Зоя.

– Поговорить…

Его прервали пять или шесть винтовочных выстрелов – палил кто-то из наших, скорее всего Сибиряк.

– На, сука, разговаривай! – снова выкрикнул он.

Тогда нас накрыло настоящим огнем. Никто бы не перепутал этот звук ни с чем другим, мы регулярно слышим его снаружи во время зачисток. Если автоматы близнецов были просто громкими тарахтелками, то здесь каждый выстрел будто сопровождался взрывом миниатюрной бомбы и дрожью стен. Ералаши.

В опасной близости к нашему с Зоей укрытию пули откололи от угла несколько внушительных кусков, и пальба смолкла.

В воздух поднялась бетонная пыль, я не удержался и чихнул.

– Будь здоров! – пожелал кто-то из банды Кирзача под хохот дружков.

– Не надо было с ним связываться, – шепнула мне Зоя, все еще зажимая пальцами уши. – Такие, как он, не забывают.

– Ну так что, поболтаем все-таки? Для начала я хотел бы увидеть вашего самого борзого, с железной хреновиной вместо руки. Стрелять не будем, обещаю.

– Нет его, – отозвался кто-то из близнецов, в темноте я не видел кто.

– Сожрали, – поддакнул второй.

– И руки не осталось.

После недолгого молчания Кирзач повторил:

– Зоечка, выходи. И друзей с собой бери. Побаловались и хватит. Нам точно есть что обсудить. Ученых вот твоих… или схрон, куда вы все добро тащите. Что заткнулись? Думали, я не узнаю?..

– Разнюхал… – Голос Зои сорвался. – Он знает про убежище…

Я увидел, как задрожали огоньки в ее глазах. Взял ее ладонь в свою и крепко сжал. Другой рукой нащупал в кармане пистолет. Нет, это здесь не поможет. Не с моими рефлексами и меткостью.

Мозг отчаянно искал выход. Всего несколько метров отделяло наше укрытие от ближайшей лестницы, но пройти их значило попасть на линию огня. Как и если бы мы вздумали отступать.

– Зо-о-я! Я начинаю терять терпение. Ты же не хочешь заставлять меня ждать, девочка? Ты же не хочешь, сука конченая?!

Зоя поморгала фонариком, давая сигнал своим бойцам. Два коротких, один длинный. Ей ответили одним коротким. Я спросил, что это значит.

– По моей команде. Будем прорываться.

Я не стал ей говорить, что это плохая идея, что нельзя снова затевать перестрелку. Плевал я, сколько пуль найдет свою цель в рядах противника, но пули – коварные твари, сколько их ни отправляй, какая-нибудь обязательно вернется в ответ. Я не мог допустить, чтобы кто-то из наших пострадал.

Нам требовалось нечто, уравнивающее шансы, и я уже знал решение. Самосбор уравнивает всех.

Вовчик оставил мне цилиндр, и теперь я судорожно пытался высвободить его из чересчур тесного кармана штанов.

– Что ты там елозишь? – зашипела на меня Зоя.

Вовчик на моем месте точно отмочил бы шутку, да поговнистей. Наверное, и мне стоило, чтобы разрядить обстановку, но мой палец уже отыскал кнопку.

«Кричалка» звуком чем-то походила на сирену, хоть и не так драла слух. Мы замерли, вжимаясь в стену, я слышал частое дыхание Зои у своей шеи.

– Ребятушки, пора выходить! – позвал Кирзач, и я с удовольствием отметил сквозящую в его голосе торопливость.

Мы молчали. Зоя не отрываясь следила за светящимися метками на моих часах. Уверен, в банде Кирзача все тоже пялились на циферблаты.

Стрелка отмерила первую минуту.

– А ну выходите, ублюдки, мать вашу! Самосборово сранье! Залупаться на меня вздумали, говноеды? Да я вас сам в туман заброшу! Суки, ублюдки, пидоры сраные!..

Он орал еще целый оборот стрелки, даже не замечая, что нет никакого тумана. А потом у них сдали нервы, и мы услышали, как банда покидает свои позиции.

Выждали еще десять секунд… и бросились к лестницам.

Выдохнули лишь двадцатью этажами ниже, когда Кортик запер за нами герму на техническом этаже. Повел носом, сказал:

– Мясом не пахнет.

– Вот же ж… – Сибиряк согнулся, упершись руками в колени. – Никогда не думал, что Самосбору спасибо скажу.

Зоя пристально смотрела на меня.

Довольные близнецы улыбались друг другу, Левый протянул фляжку с водой позеленевшему Лазареву. Лицо того походило на незрелый помидор с фермы.

– Кто он вообще такой? – спросил я.

– Сброд, который слишком долго некому было приструнить, – сплюнул Сибиряк.

– Неужели нет никакой управы? – сдавленно спросил Лазарев. – Это возмутительно!

– Корпусу до него дела нет, им едва хватает бойцов на зачистки и на тварей, что прорываются с заброшек. А всех остальных он подмял, как вы поняли. Дружинник, мать его, как же!

– У него Ералаши, – сказал Зоя. – И если те, что вы видели в убежище, мы нашли в подвале… то он нет. Вот и думайте теперь, как он их получил.

Затем она сверилась с картой. По всему выходило, что нам придется сделать лишний зигзаг, возвращаться к распределителю никто не собирался.

Сибиряк с Кортиком шли впереди, гадая вполголоса, сколько Кирзачу известно об их убежище и что с этим делать.

– Валить его, однозначно.

– Что ж ты не валил?

Близнецы чуть поодаль обсуждали, что круче – конструкция Шмалина или Ералашникова.

– Да что твоя скорострельность, если Пашка наш тяжелый, как зараза?

– Зато боезапас!

– Ну так если с одного попадания руку отрывает, можно и поменьше патронов таскать…

Лазарев шагал между ними, слегка пошатываясь и не принимая участия в разговоре. Забеги давались ему с каждым разом все труднее.

Мы с Зоей замыкали ход. Она сама меня придержала.

– Ты что-то сделал… – прошептала она. – Не бывает таких совпадений. Парни не видели, но я… Ты что-то сделал.

Я кивнул. Размахивать цилиндром со слизью в открытую не хотелось, но и скрываться дальше было попросту глупо. Зоя спасла нас, приведя на ферму, выдав свой главный секрет, и теперь заслуживала правды.

И я рассказал ей о Проводнике, о культе и о людях, которых я навсегда оставил на этаже. О часах и трещинах на стекле.

Мы гребли слизь плечом к плечу и рубили биомассу, не отходя друг от друга. На всех привалах садились вместе, поодаль от остальных. Это был долгий разговор.

Я рассказал ей все.

***

А в одной из ячеек – назвать ее «жилой» и уж тем более «квартирой» не поворачивался язык, – наобум открыв случайный шкаф, я обнаружил широкий кожаный ремень с квадратной бляхой из потемневшей латуни. Примерил: длинноват и не хватает отверстий. Я предложил его близнецам, но те синхронно замотали головами:

– Здесь так не принято.

– Твое значит твое.

– Бери, бери, – поддержал их Сибиряк. – Даже у этого ублюдка Кирзача на деле из кирзы – ничего. Одна кожа. Чем ты хуже? А дырочек набьем тебе.

– Натуральную кожу можно хорошо выменять, – пояснила Зоя. – Шкуры тварей редко годятся для выделки, а тот кожзам, что делают из мицелия, уступает по всем свойствам.

– Тогда натуральная… это чья? – задал я резонный вопрос, но на меня посмотрели так, будто я попросил разъяснить природу Самосбора.

Этот ремень едва меня не погубил. Расстегнулся и сполз пониже бедер, сковывая движения. Хорошо хоть, я додумался опоясаться поверх химхалата, а не стал вдевать в штаны, иначе точно не успел бы выпутаться прежде, чем мне оторвали бы голову.

В экспедициях постоянно кто-то гибнет, говорила Зоя, но сколько среди них гибнет с голой задницей?

У меня заканчивались патроны, а тварей меньше не становилось. Палец болел от спускового крючка.

Мы встряли по-крупному. Самосбор будто решил в одночасье сбросить на нас всех своих порождений в отместку за то, что нам так долго удавалось избегать с ним встречи.

Мелких зубастых тварей, ползающих по стенам, мы с Лазаревым подпускали поближе и били из наганов в упор. Хватало пары-тройки попаданий. Всякий раз, нажимая на спуск, ученый дергался, порой подскакивая на месте, но, надо признать, не мазал. Убожищ покрупнее, с толстой шкурой, выцеливали Зоя с Сибиряком. Самых юрких сметали очередями, как метлой, близнецы из автоматов. Раненых добивал Кортик из обреза или Токаря.

Мы на удивление быстро сработались, без паники и суеты, занятый каждый своей целью, но не забывая прикрывать слабости друг друга. Слаженно прорывались коридор за коридором, пролет за пролетом. Но тварей меньше не становилось, а патроны заканчивались.

На сверхъестественные силы часов надеяться не приходилось, даже если бы удалось их контролировать. Пройти сквозь стену в незнакомом месте, чтобы оказаться взаперти по колено в слизи или в точно таком коридоре с полчищем тварей? Обрушить на их головы пенобетон? Кто знает, есть ли он вообще в этих трубах…

Первым зацепили Левого. Шипастый гребень вспорол его куртку или это был клиновидный клык, я не увидел, заметил только, как рукав его набухает от крови. Зоя в одно движение сняла с приклада предусмотрительно намотанный жгут и отдала Правому, стоявшему ближе, а тот – брату. Мы прикрывали его, пока он перетягивал себе предплечье прямо поверх раны, против всех предписаний из медицинских методичек. Но разбираться, как там правильно, времени не нашлось. Час в сознании он себе выиграл, а этот час еще нужно было пережить.

Громыхнула позади граната, визжали порождения, посеченные осколками. Я высадил сразу три пули в истекающую гноем пасть аморфной твари и отскочил, чтобы та меня не придавила. Барабан опустел.

На меня неслось нечто, в чем я вообще никогда не заподозрил бы живое существо. Оно походило на спутанный комок колючей проволоки, забитый искрящейся в свете фонариков стекловатой.

Я бездумно щелкнул спусковым крючком, боек ударил в никуда. Зоя в одно мгновение оказалась рядом со вскинутой винтовкой… и тогда нас смело обоих. Сдавило, задушило, завертело кувырком.

Комок носило по всему коридору, швыряло на стены, и нас внутри него. Зоин сапог завис в сантиметре от моего лица, мое колено уперлось ей в живот. Связанные по рукам и ногам, мы могли лишь глотать пропущенный через фильтры противогаза воздух. Перед глазами все плыло, от этих кульбитов невидимые руки скрутили желудок, как белье после стирки.

Мы практически не чувствовали ударов, внутри комка было мягко… и обжигающе больно. Оплетающие нас путы шевелились, его упругие внутренности пульсировали, и каждое движение тысячами мелких крючков и колючек драло на нас одежду и царапало кожу. Набивка, подобно настоящей вате, напитывалась кровью с наших тел. Тварь пыталась сожрать и переварить нас одновременно.

Затем круговерть прекратилась: это Правый зацепил ком граблями. С другой стороны Сибиряк помогал ему багром, не давая твари сдвинуться с места.

Кортик попытался разрубить один из узлов, но топорик увяз в мягкой податливой массе.

– Жги! – рыкнул Сибиряк.

– Нет-нет-нет! – закричала Зоя.

Когда я догадался, что они собираются делать, мне тоже захотелось кричать, но было поздно.

Задрожало пламя горелки, оранжевый язык лизнул поверхность твари, и все заполонила серая мгла. Нас опять закружило волчком и подбросило в воздух, а после сплюнуло на сырые ступеньки. Дымящийся и тлеющий ком укатил куда-то во тьму и тотчас пропал. Я огляделся и только потом сообразил, что он свалился с края лестницы.

Оказалось, тварь вынесла нас в транспортный блок – шестиугольник высотой в сотни этажей, с шестью грузовыми платформами и лестницей, тянущейся вдоль граней.

– Совсем больной? Ты нас заживо чуть не сжег… – ругалась Зоя, медленно поднимаясь на ноги.

Ругаться, однако, было не на кого. Часть лестницы позади нас обрушилась, скорее всего, еще давно. Тварь каким-то образом перемахнула через провал, но человеку такой не одолеть.

– Эй! Живы там? – позвал Сибиряк, стоя на другом краю.

Мне потребовалось немало усилий, чтобы выпрямиться. Очертания ступеней расплывались под ногами, меня пошатывало. Все тело горело, как от хлорки. Выглядели мы, должно быть, ужасно. От химхалатов остались одни лоскуты, одежда превратилась в пропитанное кровью рванье.

– Ладно… – сказала Зоя, стягивая противогаз. – Ладно. Сейчас сообразим.

Я последовал ее примеру и глубоко вдохнул, чувствуя, как расправляются легкие.

– Зоич, у нас тут это… Левый так долго не протянет, с него уже капает вовсю…

Она не стала долго думать.

– Хорошо. Не ждите нас.

– До «ИЗа» тут минут сорок, мы туда-обратно…

– И что, ты притащишь бригаду, которая лестницу починит? Сами дойдем… Через Зеленку.

– Не дури.

Наверху пальнули из обреза, стены шестиугольника раздробили эхо на куски.

– М-мать… твари близко. Ладно, Зоич, тебе видней. Не помри только. Оба не помрите.

– Вали уже… Встретимся на месте.

Сибиряк исчез, а через несколько секунд появился вновь и швырнул что-то блестящее в нашу сторону.

– Берегись!

Топорик звонко поскакал по ступенькам.

– Если и впрямь через Зеленку пойдете, пригодится.

Зоя вынула из кобуры Токарь, оттянула затвор и посмотрела на меня. Ее винтовка куда-то запропастилась. Я смахнул кровь со щеки – резина противогаза не стала помехой иголкам твари – поднял топор и кивнул.

Дальше мы спускались вдвоем.

***

– Что за Зеленка?

Зоя потерла шелушащийся лоб, сказала виновато:

– Поганое место. Под «ИЗом» проходит технический тоннель, которым изредка пользуются контрабандисты… самые отчаянные. Он весь порос борщевиком. Слышал что-нибудь о таком?

Я кивнул:

– Ничего хорошего.

– А там и нет ничего хорошего.

Если верить россказням с Гнилача, борщевику не нужны ни специальные лампы, ни ацетатная среда, он прекрасно чувствует себя в темноте, жрет слизь без всякой деактивации и прорастает на любой поверхности, разрыхляя корнями бетон и ломая трубы на пути к воде. Согласно тем же слухам, именно борщевик когда-то стал основной причиной голода в Гигахруще, ведь всего одно случайно занесенное семя через неделю с легкостью губило целую ферму.

Оставив транспортный блок позади, мы вошли в туннель. Свет нашим фонарикам загородила ветвистая тьма – переплетение из мощных, в человеческую руку толщиной стеблей, широкие покрывала из листьев и спицы верхушек, подпирающие потолок.

Я спросил у Зои, вымахивают ли помидоры до таких размеров, она лишь посмеялась в ответ. Обошла меня полукругом, осматривая, и заключила:

– Снимаем с себя все.

Заметив мой недоуменный взгляд, пояснила без заминки:

– Будь у нас целые химхалаты, мы бы закутались поплотнее и прошли. Но в одежду сок впитается так, что под лампами ты ее уже не наденешь. С кожи его смыть куда проще.

Сок борщевика хуже всего – безобидный в темноте, на свету он в считаные минуты разъедает мясо до костей.

Я пожал плечами. Усталость, саднящая боль от ран и переживания за всех, с кем пришлось расстаться, набили меня под завязку, стыдливости там места не осталось.

Положив фонарики под ноги, мы повернулись спинами друг к другу. Пока раздевался, я лишь случайно и мельком увидел Зоины лодыжки, все в синяках.

Кровь на мне подсохла и отваливалась коркой. Неглубокие царапины по всему телу казались не слишком опасными, если удастся вовремя их обработать, но были донельзя кусачими, не позволяющими забыть о себе ни на секунду.

Лохмотья и обувь мы утрамбовали в вещмешки и, как могли, перемотали их остатками химхалатов. Надели противогазы – до чего же мы, должно быть, глупо в них выглядели, голые и подранные. Но перед кем здесь красоваться?

– Прямо, всегда прямо, – подсказала Зоя, гася свой фонарик. – Я первая, ты за мной. Иди на звук.

Я услышал, как она поднимает топорик, и тоже отключил свет.

Жесткие листья шуршали под ногами, кололи голени и ступни. Липкий сок обжигал, попадая в раны. Приходилось нащупывать перед собой шершавые, холодные стебли, чтобы раздвинуть их или обогнуть. Где-то я приседал, где-то полз, цепляясь вещмешком за все подряд, где-то скользил по влажной каше.

Время от времени раздавался глухой удар и хруст – это Зоя пускала топорик в ход. Она громко сопела, борясь с удушьем, и я никак не смог бы ее потерять. Я и сам едва дышал в этом проклятом противогазе, но все лучше, чем потом вымывать вязкую дрянь из глаз.

Легкие не справлялись, пульс бесновался в венах, пот мешался с кровью и соком. От каждого касания к грубой растительной плоти по темноте расплывались мутные багряные пятна. Мне вдруг представилось, что тварь нас не отпускала, что мы остались внутри нее и нас вот-вот сотрет об эти листья и стебли, снимет с нас кожу, как бумагу с папирос.

Последние недели вся моя жизнь напоминала этот тоннель: движение беспомощного, сломленного человека в темноте, когда любая случайная вспышка света, любой проблеск надежды скорее погубит, чем спасет. И вот теперь по жестокой иронии Гигахруща мой тоннель обрел реальность.

Только в этот раз я влачился по нему не один.

Зоя вскрикнула. Я нашел ее на ощупь и помог подняться, забрал топорик. Она не сопротивлялась.

Теперь к боли от ран прибавилась и ломота в мышцах, замахиваться среди зарослей было неудобно. Дважды я сбивался и заводил нас к стенам, где росло погуще, но тут же возвращался на маршрут. Зоя меня не ругала, мы вообще не разговаривали.

Жизнь победит, твердил я себе. Может, патронов у меня и нет, но топорик тоже сойдет. Даже Самосбор чаще всего заканчивается…

А потом закончился и тоннель. Я уперся в железную сетку. Толкнул и на удивление легко отодвинул. Ушлые барыги разрезали ее еще до нас.

– Трубы. Справа, – направил меня слабый голос Зои.

Мы пошли вдоль труб. Зоя тихо считала шаги. Затем велела остановиться и долго шарила в темноте. Скрипнул вентиль, где-то рядом зашумела, лупя по бетону, вода. Мне на ногу упали холодные брызги. Работающий водопровод – та мелочь, которую не замечаешь среди обыденности, но по которой очень легко соскучиться.

Противогазы и вещмешки полетели на пол. Мы начали обмываться, загребая стылую вонючую воду, мешая друг другу локтями и пытаясь сбить с себя тяжелый, прелый запах борщевика. На несколько мгновений Зоя исчезла, потом ее кулак с обрезком сырой ткани уткнулся мне в грудь.

– Вытри мне спину.

Я нашел ее, как и прежде, по дыханию.

Начал с линии плеч, тонких косточек ключиц, острых лопаток. Я действовал аккуратно, помня, что ей досталось не меньше, чем мне. Переместился на шею, к бугоркам позвонков. Отсчитывал по одному, спускаясь все ниже. Казалось, мне не нужны глаза, я знаю это тело от и до, каждую излучинку и впадинку. Будто я уже измерял его мягкими шажками пальцев, выучил все пропорции.

Мы дрожали от холода, мы вконец измотались, истощились… но мы выжили.

Мои руки осмелели на ее бедрах, обрезок ткани куда-то пропал, ладони гладили, скользили все быстрее, стремясь выдать хоть немного тепла. Зоя прижалась ко мне всем телом, и мы одновременно зашипели от боли, а следом так же одновременно рассмеялись. Мне открывались новые траектории, через ее грудь, к животу…

Наверное, так и надо. Рваться сквозь тьму и смерть к горячему телу и женскому стону, к жару непобежденных сердец, к улыбке тех, кого любишь. К выходу, пускай он и не более чем трещина на стекле. Даже когда с каждым рывком с тебя заживо сдирают кожу. Если его не сделать, хотя бы не попытаться, то сгодишься лишь на удобрение в одном из бесконечных коридоров Гигахруща.

Зоя развернулась и безошибочно отыскала мои губы.

Иногда во тьме стоит задержаться подольше.