Из ферм вело несколько выходов. Мы воспользовались самым удобным и до «Е-шки» добрались за несколько часов. После каждого лестничного пролета Лазареву мерещился зубной стук, но Сибиряк с усмешкой заверил, что звук пропадет, если ученый бросит дрожать от страха. Остальные положились на чуткий слух нашего проводника. Тварь, судя по всему, действительно ушла.

В самом килоблоке складывалось впечатление, что мы так и не покидали заброшек. Полумрак коридоров, где лампочки горят через одну, смятые агитплакаты под ногами, дырявый башмак у зассанного мусоропровода, кривая табличка «НЕ РАБОТАЕТ» на дверях лифта – удаленность от партийного аппарата ощущалась здесь как нигде.

Чтобы попасть на распределитель, пришлось переступать какого-то алкаша, спящего прямо в луже собственной блевотины. Помещение наполняли гвалт голосов, папиросный дым и хмурые небритые лица. Хотя обычно в это время добропорядочные граждане должны отрабатывать смену на производстве, сейчас на этаже было не протолкнуться.

Не хватало и привычного шума громкоговорителей – на их месте торчали оборванные провода.

Прильнувшая к стене девушка помахала мне рукой:

– Комсомольский привет!

И задрала платье, оголяя бедро. Ее подруга в длинном фартуке сварщика покрутилась на месте, демонстрируя голую спину и ягодицы под одобрительные возгласы Левого и Правого.

Близнецы задержались поздороваться, Зоя презрительно цокнула языком.

– Молоко, свежее молоко!

– Это откуда? – опешил Вовчик, останавливаясь перед фанерным столиком.

Мы все уставились на белые бутылочки.

– Десять продталонов или два хозяйственных за стопарь, – деловито ответила женщина с табуретки. – Бионетом не беру, в жопу себе компуктеры ваши засуньте! Если пару талонов накинете, то еще тепленького нацежу, как раз настоялось.

Он потрогала свою тяжелую грудь, выпирающую из комбинезона.

– А если бурого ей подгонишь, так она тебя прямо так напоит… ну, ты понял, – подсказал Сибиряк, с озорной улыбкой наблюдая за нашей реакцией.

Лазарев прикрыл ладонью рот и, надув щеки, едва сдержал рвотный позыв.

– А ребятня твоя что жрет? – спросил Вовчик.

– Фу-ты ну-ты, пальцы гнуты! Ты откуда такой выискался? Меняй или проваливай!..

Зоя потащила нас прочь от громогласной тетки. Гоготнул Сибиряк, удовлетворенный представлением.

– Медблок девятью этажами выше, – сказала Зоя. – Даже если таблички на лифте нет, еще не значит, что он нормально работает, лучше поднимитесь пешком. Парни останутся пополнить припасы. Мне с вами сходить?

– Справимся, – отмахнулся Вовчик и поморщился, как делал теперь всякий раз, когда она говорила.

Я так до конца и не понял, разбитое ухо напоминало ему в эти моменты о себе или уязвленное самолюбие.

***

Этому молодому опрятному доктору я бы никогда не дал столь нелепое прозвище. Был он высок, гладко выбрит и скуласт, носил накрахмаленный халат поверх явно свежей сорочки и широкий коричневый галстук. Его холеному лицу куда ближе подошла бы должность зубоскала-пропагандиста.

А еще его категоричностью можно было бы не хуже болтореза перекусывать цепи.

– Я специалист иного профиля, – объяснял Пилюлькин, пытаясь протиснуться мимо Вовчика в свой кабинет. – Остеопороз вот лечу, например. Настоящий бич последних поколений, чтоб вы знали. Саркома – это не ко мне.

– Ну вот зачем ты врешь дяде? Мы другое слышали.

– Не знаю, что вы там от кого слышали. И вас я не знаю.

– Мы от Зои, – попытался я. – Ее-то ты знаешь?

Пилюлькин на миг задумался.

– Ничего не меняет. Когда я в прошлый раз взялся работать с непроверенными людьми, застрял в этой клоаке.

– Почему с ними всегда так? – спросил меня Вовчик, пропуская Пилюлькина. – Почему это докторье не может по-нормальному?

Рука его упала в карман, а спустя секунду взревела система оповещения – пожалуй, единственное, что не поддалось всеобщей разрухе.

– Я попросил бы. – Пилюлькин покашлял в кулак. – Лестница в трех метрах, вы успеете…

Вовчик молча продолжал стоять в дверях, держась протезом за косяк и подпирая герму спиной. Пилюлькин оказался в ловушке своего кабинета: ни выйти, ни запереться.

– Вы с ума сошли?

Я демонстративно глянул на часы:

– Две минуты.

Я прекрасно понимал, как работает последний «подарок» Проводника и что Вовчик нажал на кнопку, головой понимал… Вот только инстинкту на это плевать, инстинкт сидит где-то в спинном мозгу и оттуда вызывает короткое замыкание всей нервной системы, поджаривая тебя изнутри. Если звучит сирена – надо бежать, и вопреки всякой логике я едва себя сдерживал.

Пилюлькин о кармане Вовчика ничего не знал, а потому терял самообладание быстрее, чем эти стены штукатурку. Над его верхней губой заблестела полоска пота.

– Вам жить надоело?..

– Минута.

Вовчик принялся насвистывать, но мелодия тонула в общем шуме.

– Тридцать секунд.

– Ладно-ладно, боже… Я понял!

Вовчик не шелохнулся. Сдвинуть его сейчас с места можно было разве что с помощью электролебедки.

– Вы слышите, что я говорю? Я попробую…

– Десять…

Решив отыгрывать до конца, Вовчик втолкнул Пилюлькина в кабинет и ввалился сам. Я запер за нами гермозатвор.

Пилюлькин, ругаясь вполголоса, беспрестанно теребил галстук. Навернув бездумный круг, только чтобы успокоить нервы, он рухнул за стол и щелкнул кнопкой ЭВМ. Пока система загружалась, спросил, глядя исподлобья:

– Откуда такая неприязнь к нашему брату?

Мы с Вовчиком устроились на кушетке у него за спиной, чтобы видеть экран монитора.

– А знаешь, как я выяснил диагноз Ирки своей? Вот такого вот в халате за горло взял. Он мне что-то лепетал об утомляемости, гормональном фоне, а я вот так, значит, руку сжимаю медленно, сжимаю… У него только когда шары из глаз полезли, он и прокашлял – саркома.

– Обычное дело, – ответил Пилюлькин бесстрастным голосом, не оборачиваясь. – Партия себе какие задачи поставила? Всех накормить, обеспечить энергоснабжением и победить рак. Победили, мать их. Цифрами победили и отчетами своими сраными. Поэтому и тянут до последнего, диагноз не сообщают. А если процент заболевших по бумагам мизерный, то и с лекарствами можно не заморачиваться.

– Суки, – подвел черту Вовчик.

– Не все такие. Со мной в онкологии нормальные работали.

Я вспомнил замученного доктора и надпись на лампе в отделении, от которого у меня до сих пор бежали мурашки.

– Так я в толк не возьму, лекарства нет или его скрывают? – поинтересовался Вовчик.

Пилюлькин залез в Гнилач и принялся скакать по окнам браузера.

– Да есть оно… Не то чтобы много, но достаточно. То, что анаэробные бактерии из слизи бетоноеда позволяют увеличить эффективность иммунотерапии практически в полтора раза, выяснилось еще до нашего с вами рождения. Но этого по-прежнему не хватало, на каких-то саркомах метод работал безотказно, но на большинстве совсем нет. Их же там около семидесяти видов… Да и тяжелые побочки вроде аутоиммунных никто не отменял. А потом барабанной фармацевтике повезло. Самосбор изменил саму суть бактерий, теперь они не просто помогают иммунитету, они встраиваются в него и буквально сжирают вредоносные клетки, не задевая здоровые. Без хирургии и химиотерапии, без последствий и с нулевыми рецидивами. Фантастика! Популяцию бактерий удалось увеличить, синтезировать среду… создать идеальное лекарство против онкологии.

– Охренительная лекция, спасибо. – Вовчик зевнул. – А теперь рассказывай, как ты эту фантастику нам достанешь.

Пилюлькин громко щелкал мышкой, вбивал пару слов в поисковую строку и переходил к следующей вкладке.

– В фармацевтике все налажено, лекарство есть, – повторил он. – Только хранить его у себя производство долго не может и сразу рассылает партии по ближайшим больницам и медблокам, причем с избытком. Там тоже все работает как часы, строгий учет, двойной контроль… Все бы хорошо, не будь они так далеко. Самая катавасия начинается, когда в лекарстве нуждаются удаленные килоблоки. Отправить запрос в десяток инстанций и исписать кучу формуляров – это полбеды. Страшнее бюрократии только логистика. Препараты из медицинских складов попадают в промежуточные распределительные… а там, если вы не в курсе, что не разъебут, то потеряют. Добрая половина всех лекарств в Гигахруще оседает в этом бардаке если не навечно, то на многие кварталы и даже циклы.

– У вас есть доступ к складам! – До меня дошло. – Но откуда?

Палец Пилюлькина замер, зависнув над клавишей.

– А вы что, из ЧК?

Я вскинул раскрытые ладони: «молчу».

– Не все склады подключены к Бионету. А там, где подключены, по распиздяйству не все накладные вносят в базу. Я проверил уже девять распределительных пунктов, пока ничего…

– Торопишься куда-то? – спросил Вовчик невинным тоном.

Я не сомневался, сирена за дверью не умолкнет, пока Пилюлькин не отыщет желаемое.

Затянувшуюся паузу заполнили стук клавиатуры и шуршание ЭВМ. Разглядывать кабинет быстро наскучило, был он весь каким-то слишком прибранным и геометрически правильным, будто и мебель здесь расставляли по линейке.

Становилось жарко. Пилюлькин развязал галстук, сложил его аккуратно и спрятал в ящик стола. За мгновение до того, как ящик задвинулся, я успел разглядеть среди канцелярских принадлежностей шнурок с распятием.

– Осуждаете? – спросил Пилюлькин, заметив мой взгляд.

Я пожал плечами.

– Здесь таким никого не удивить, – добавил доктор, возвращаясь к делу.

Надо же. Люди на распределителях не показались мне особо набожными.

Как-то моя одноклассница спросила на уроке, зачем папа вырезает крестики из ножек табуретки. Помню, как побелела лицом учительница. Она отвела девочку в сторонку и велела больше никогда не задавать таких вопросов.

Родителей девочки все равно забрали. Не в тот же день, так двумя неделями позже. Выдуманная защита, как выяснилось, не помогает против реального зла.

На экране прогрузился документ, расчерченный заполненными полями.

– Нашел, – выдохнул Пилюлькин.

Вовчик привстал и положил металлическую ладонь ему на шею.

– Давай-ка с подробностями, что ты там химичишь.

– Ладно, ладно… – недовольно буркнул тот, слегка согнувшись под весом протеза. – Я просто поменяю в накладной отправителя, впишу себя. Вот так… А затем составлю акт на ошибочно сформированный документ и запрошу возврат. Якобы лекарства были отправлены по недосмотру.

– И это сработает?

– Или да, или нет. Начсклада увидит заявку на своем ЭВМ, и у него будет два пути: поднять бумажные накладные, раскопать нужную и сверить с электронной или…

– Возмутиться, какого это хрена твои лекарства занимают место на его складе. – Вовчик восхищенно присвистнул. – А ты голова!

– Погодите, так эти лекарства точно никому не предназначались? – вмешался я.

– Мы этого никогда не узнаем, доступа к путевым листам у меня нет, – флегматично ответил Пилюлькин. – Возможно, через несколько смен они бы попали к получателю и спасли бы чью-то жизнь. Или наоборот, полцикла пролежали бы забытыми в коробке, пока их не списали в утиль. Не угадаешь.

Вовчик вернулся на кушетку. Пошкрябал щетину. Мы ждали его решения.

– Давай.

Пилюлькин кивнул и уткнулся в монитор. Мы молчали, пока он доделывал документы, молчали и после, когда он взялся за свою основную работу – медицинские карточки, снимки и бланки. Нам оставалось только ждать и травиться этим молчанием.

– Что, если… – Вовчик смотрел в пустоту, его губы почти не шевелились. Мне пришлось придвинуться, чтобы расслышать. – Что, если я заберу у кого-то лекарство, которым сам не смогу воспользоваться? Серег… что, если я уже опоздал? Ношусь здесь, как угорелый, пока она там… Я все это время мог быть с ней. Мог… извиниться.

С тех пор как Ира заболела, он стал другим. На его железном панцире появились вмятины и пробоины, которых я раньше не замечал. Но я не мог позволить ему заржаветь окончательно. Железо куют молотом, а с Вовчиком надо говорить на его языке.

– Давай себя потом пожалеем. Думаешь, у меня больше шансов забрать Диму домой? Но я знаю, кто точно никого никогда не спасет. Ссыкуны. Вроде твои слова? Так что предлагаю просто делать, что задумано.

Я едва сдержался, чтобы не добавить: «…только не расклеивайся. Если и ты расклеишься, то мне уж точно конец».

Он глянул на меня, злобно глянул. А я тихо радовался этой реакции оживших чувств.

Зазвонил телефон. Пилюлькин приложил трубку к уху и тут же отставил, давая нам услышать отборную матерщину. На лице его играла самодовольная улыбка.

Склад купился.

– Да-да… вышла ошибка, – только и успевал вставлять доктор, перебивая сплошной поток из слов, среди которых самыми приличными были предлоги «в» и «на». – Понимаю, извините… да. Непременно заберем!

Вовчик незаметно отключил сирену.

– Забирать придется ножками, – сказал Пилюлькин, закончив оправдываться перед складом.

Он подготовил накладную, затем подробно расписал для лечащего врача Иры, как пользоваться лекарством.

– Сами только не вздумайте колоть.

– Зачистка окончена! – донеслось из коридора.

Будто этаж в ней нуждался.

Вовчик выложил перед Пилюлькиным тугую связку талонов.

– Не надо, – сухо отказался тот.

Вовчик пожал плечами и сгреб талоны обратно. Вышел не прощаясь.

– Спасибо, – сказал я за него, продолжая топтаться у стола.

Что-то застряло в горле и не давало уйти. Я практически ничего не знал о человеке на кресте. Существовал ли он когда-нибудь взаправду, жил ли в Гигахруще и почему он так важен. Зато из школы я таскал пятерки по «Основам атеизма».

– Ваш бог… у него действительно есть все ответы?

Пилюлькин кивнул.

– Но их не так уж просто услышать. Он не советчик, а скорее ориентир. Проблеск света в конце темного коридора.

– Поэтому вы помогаете?

– Вам я помог, потому что ваш дружок грозился отдать меня Самосбору. Но как мне знать, не был ли Самосбор Его знаком? Вы оба сумасшедшие, но если ваше сумасшествие сможет кого-то спасти, так тому и быть.

Все боятся смерти. Атеисты и фанатики. Даже в глазах Проводника в его последние секунды я видел страх. Боялся ли человек, умирая на кресте? Думаю, да.

Вопрос лишь в том, куда этот страх нас заведет. Проблеск он или сам коридор.

***

Мы собрались у КПП и ждали только Вовчика. Дежурные ни в какую не хотели пропускать его без бумаг на бета-гальваническую батарею в протезе. То, что до этого мы без проблем миновали десятки пропускных пунктов – в том числе и в этот килоблок! – никого не волновало, нас попросту не слушали.

Каких бы на самом деле ни был Гигахрущ размеров, дураков хватит на весь.

Нам с трудом удалось угомонить Вовчика, готового этим самым протезом громить черепа в черных противогазах. Лазарев повел его на административный этаж за нужным разрешением. Циферблат показывал, что мы потеряли больше двух часов.

Пока бесцельно топтались в коридоре, расходуя запасы курева, к нам присоединилась еще одна экспедиционная группа, хотя им бы к месту называться бандой. Я заметил, как при их появлении напрягся и закусил папиросу Сибиряк, а близнецы сильнее вцепились в ремни бесполезных сейчас автоматов. В жилых блоках оружие надлежало носить разряженным, на входе обязательно проверялся патрон в патроннике. Глядя на чересчур самонадеянные физиономии напротив, я начинал терять уверенность, что правило одинаково для всех.

– Какие люди! – Вперед вышел немолодой мужчина со светлыми, практически прозрачными волосами и развел руки, будто ожидая, что кто-нибудь из нас бросится к нему в объятия.

Носил он высокие сапоги с металлическими носами, щегольские штаны с разноцветными заплатками и кожаные перчатки без пальцев. Куртка его походила бы на кожанку Главко, если бы не оборванные рукава.

Во рту у него стояло железо, и мне живо представилось, как он клацает этими полированными зубами, гоняя своих жертв по этажам. Неприятный тип.

– Че, даже не поздороваетесь с новым командующим дружины? – Он продемонстрировал красную повязку на плече.

– И куда же делся старый командующий? – мрачно поинтересовалась Зоя.

– Да вот, говорят, вышел по пьяни в Самосбор. Какая досада!

Голос его не оставлял сомнений, что каждое слово – ложь.

– Зоя, Зоя, Зоечка… А ты все под Пашиным ходишь? Шла бы ты к нам, давно ведь зову. Под нами оно всяко приятнее, да и мужики у нас покрепче.

– Катись уже, Кирзач.

Он втянул воздух между зубами, шагнул навстречу. Сибиряк тоже сделал полшага.

– Ты не хами, Зоечка, не надо хамить. Слыхал я, ты ученых каких-то водишь? – Он посмотрел на меня.

– Ученых в говне моченых! – сипло выдал один из его дружков, держа винтовку за головой, как гимнастическую палку, и то ли рассмеялся, то ли начал задыхаться.

– Тебе какое дело? – попыталась огрызнуться Зоя, но вышло как-то беспомощно.

Выглядела она растерянной.

– Да так. Небезопасно в заброшках. Лютая хрень там, я тебе скажу. Экспедиции пропадают, все, кто ходил к «ИЗу», не вернулись. Вы давайте поосторожнее.

– Спасибо. Учтем.

Он еще раз обвел нас взглядом, задержался, чтобы подмигнуть Сибиряку – как мне показалось, с давно заготовленной издевкой, – протянул руку и потрепал по голове Кортика, словно мальчишку. Тот отстранился, но ничего не сказал.

– Ну ладно. Бывайте.

Мы подвинулись, чтобы их пропустить.

Кирзач поравнялся с Зоей, и в этот момент его рука с размаху шлепнула ее по заду.

Я стоял к нему ближе всех. Не знаю, сделал бы я то же самое, если бы стоял дальше, но так получилось, что я стоял ближе. Мой кулак пролетел мимо цели, лишь часы слегка оцарапали ему подбородок. Кирзач качнулся маятником, и в ту же секунду его лоб стремительно приблизился к моему. Белая вспышка ослепила, как если бы в меня врезалась самая яркая лампа с ферм.

Когда я в следующий раз открыл глаза, обнаружил себя лежащим на полу, неподвижным от боли. Из моего носа свистало, как из пробитой трубы. Вокруг творилась куча-мала.

Зоя выкручивала руку кому-то из банды, похоже, тому сиплому шутнику. Его винтовка валялась на полу. Сибиряк держал за шею другого, не обращая внимания на наган третьего у своего виска. Близнецы зачем-то целились еще в двоих, те, в свою очередь, целились в близнецов. Магазины так никто и не присоединил – пусты ли патронники, можно было только гадать.

Нож застыл у горла Кортика, но тот уже сжимал в руках гранату, в любой момент готовый выдернуть чеку. И каждый в этом чертовом коридоре надеялся, что это он не всерьез.

– Товарищи! – позвал Кирзач, так и не присоединившись к общей суматохе. – Ну что вы? Не поубиваем же мы друг друга из-за бабского задка? Я, как сотрудник правопорядка, – он похлопал себя по повязке дружинника, – не могу допустить бессмысленного насилия. Давайте насильничать осмысленно! Только не здесь…

Я видел, как к нам приближается Вовчик. Остальные тоже его заметили, но менять позицию не торопились. Все ждали, что он предпримет. Он вносил дисбаланс в положение сил.

Со стороны Вовчик казался собранным, даже слегка задумчивым, будто решал в уме алгебраическую задачку. Но я-то знал, что это предел его бешенства. Внутри он раскален добела, и если ему вздумается пройти сквозь герму, он расплавит ее своим телом и пройдет.

Вовчик неспешно прошагал мимо неподвижных фигур и остановился около Кирзача. Наклонился к самому уху так, что и не разобрать, собирается ли он выдать главную тайну Гигахруща или цапнуть. Сказал тихо, но его услышали все:

– Я тебя сейчас захуярю.

Кирзач показал зубы и тоненько хихикнул. Затем глянул на меня сверху вниз и бросил:

– Здоровские часы.

В следующую минуту как-то быстро все остыло. Я не успел опомниться, как дерущиеся отклеились друг от друга и опустили оружие. Кортик убрал гранату. Все одновременно выдохнули.

Банда ушла.

Вовчик поставил меня на ноги.

– Нормально, малой?

– Угу-у-у, – гундел я, одной рукой прижимая платок к ноздрям, а другой пытаясь ощупать переносицу.

Только бы не сломана. В последний раз из меня столько натекло, когда по дурости влез в драку за очередь на распределителе.

Ткань быстро набухала. Я мысленно чертыхнулся, вспомнив, что в этом платке все еще завернут кусок рафинада, которым угощал нас Пашин.

– Мы раздобыли бумаги, можем идти, – сказал Вовчик.

– Угу-у-у.

Я скосил глаза и увидел Зою. Она как-то странно на меня смотрела.

– Зря ты его все-таки ударил.

Ее улыбка говорила об обратном.