Идти было не слишком тяжело. Наша экспедиция вышла на шестьсот пятидесятом, а попасть в блок Пилюлькина планировалось через трехсотый, и мы по большей части спускались.

Все ожидали, что Лазарев будет нас тормозить, но ученый шагал на удивление бодро. Научный азарт подзаряжал его подобно высоковольтной линии.

Тот самый зубной стук мы услышали снова, когда до нужного нам блока оставалось полдня пути.

Существо появилось в дверном проеме позади нас и не спешило нападать. И хотя фигура его имела две руки, две ноги, голову и вертикальное положение тела, человекоподобным я бы его не назвал. Все оно было каким-то выпуклым, непропорциональным, будто ростовая кукла, наспех набитая комами слежавшейся ваты.

Мы успели продвинуться достаточно далеко по коридору, и на таком расстоянии в неровном свете фонариков не удавалось рассмотреть существо подробнее. Лишь то, что оно парит сантиметрах в десяти над полом.

– Коротышка, поиграй со мной, Коротышка! – Голос молодой и звонкий, не тронутый куревом и вредными испарениями производства, долетел нам уже в спины. Стоять столбом и ждать, что тварь выкинет дальше, никто не собирался.

– Три пролета, – бросила Зоя на ходу, когда мы забежали на лестницу. – И налево, в соседний блок.

– Смотри, какие я у батьки карты спер, Коротышка! Ну давай хоть в дурачка!

На этот раз с гермой нам повезло больше – рычаг щелкнул, опустившись до упора.

Еще одна короткая перебежка через этаж и возглас Вовчика:

– Вот зараза!

Существо и не пыталось выбить герму. Оно просто открыло ее, провернуло рычаг со своей стороны.

Никто не ставит замков на межблочные двери, равно как никто не ждет, что тварь Самосбора научится пользоваться гермозатвором.

Оно плыло неспешно, вперед лохматой головой, сложив руки по швам, выписывало в воздухе широкие спирали.

Левый первым нажал на спуск, но ни одна пуля не нашла цель. Зоя не дала Правому поддержать брата:

– Отставить контакт!

Влад пропустил команду мимо ушей, засеменил существу навстречу, держа топор на вытянутой руке.

– Отставить, кому сказала!

– Ну все, хана чудилке летающей, – усмехнулся Сибиряк.

Мне не хотелось видеть Влада в действии, но и отвести взгляд я не мог.

– Я быстро, – бросил он через плечо, и это первое, что я от него услышал.

И последнее.

Они встретились около лифтов, а дальше я успел лишь раз моргнуть. Медлительное существо, казавшееся легче пыли, обернулось выпущенным снарядом. Схватило Влада прежде, чем тот сделал хотя бы взмах, и исчезло вместе с ним в раскрытой шахте. Звякнул о площадку топор.

– Бежим! – рявкнула Зоя, и, я готов был поклясться, мы так еще никогда не бегали.

И снова: коридоры, лестницы, лифты – нутро Гигахруща везде одинаково. Тесные шахты, где не протиснешься, не сняв вещмешок, переплетения кабелей, обломки труб – одинаково. Слизь – настоящая язва этого нутра – на полу, на стенах, потолке. Перепрыгнуть тут, увернуться от летящих капель там – одинаково.

На бегу все это сливалось в единый калейдоскоп из ломаной геометрии и тошнотворных цветов.

Дух решились перевести лишь на этаже, который мог бы стать школьным. Помещение, где мы спрятались, скорее всего задумывалось неведомым архитектором этого места как спортзал. Но ни канатов, ни колец, ни «козла» мы не увидели – пустота усугубляла ощущение незащищенности. Тяжелая герма отказалась сдвигаться, так и осталась настежь. Впрочем, минуй тварь порог по нашим следам, ее тотчас залили бы огнем из полдюжины стволов.

Кортика трясло. В свете фонариков его большие уши казались особенно красными.

– Коротышка – это ж я! Это он ко мне так… Как он, сука…

– Что ты несешь? Эй! – Сибиряк потрепал его по плечу. – Что ты там себе навыдумывал?

– Да не выдумываю! Севка это, его голос. Однокашник мой… Самосбор его забрал семь циклов назад. Еще до того, как я Кортиком стал…

– Видел что-нибудь подобное? – спросил я Вовчика.

Тот не ответил.

– Оно здесь, – сказал Сибиряк, опускаясь на колено и вжимая в себя приклад винтовки.

На этот раз стук был другим, куда реже и слегка причмокивающим, как если бы между зубами регулярно попадалась упругая и волокнистая мякоть.

В дверном проеме показались руки. Крупнее человеческих, с короткими, серыми от пыли и грязи пальцами, они держали оторванную голову Влада. Левая сжимала лоб и виски, пока правая, ухватившись за подбородок, опускала и поднимала челюсть, норовя раздробить зубы.

Тук. Тук.

С посиневших губ стекала окровавленная каша – все, что осталось от языка.

– Ну что же ты, Коротышка!

Лазарев блеванул на свой химхалат, и этот горловой звук вывел нас из оцепенения. Мы дружно бросились к противоположному выходу из зала. Заперто. Кортик дрожащими руками полез за резаком.

Существо уже парило под самым потолком, медленно поворачиваясь вокруг своей оси. Телосложением оно напоминало старика, раздутого от трупных газов, только ребра проступали через синюшную кожу. Длинный шланговидный член бил его по бедру с каждым оборотом.

Зоя с Вовчиком выстрелили одновременно, к ним присоединились близнецы. Автоматы стрекотали швейными машинками, вычерчивая очередями кривые линии по бетону. Пока Кортик возился с дверью, остальные ни на секунду не прекращали пальбу и не выпускали тварь из света фонарей. Даже мы с Лазаревым разрядили по барабану. Без особого успеха. Существо особо не старалось уклониться от пуль, продолжало флегматично наматывать круги, будто не замечая наши потуги. И все же никто не смог по нему попасть.

Оно приблизилось на следующем витке, мелькнула серая клочковатая борода и безгубый оскал таких же серых зубов. Силуэт его мерцал, как экран неисправного монитора.

– Здесь так страшно, Коротышка! Я запер дверь, но туман все равно сочится в прихожую…

Существо, резко ускорившись, поднырнуло под линию огня и оказалось у Зои за спиной, схватило за руки, прижимая ее локти к бокам и закрываясь ею от наших пуль. Зоя завопила, засучила ногами, не в силах вырваться. Лицо ее сморщилось от отвращения, когда зубы щелкнули у нее над ухом. Мы не шевелились, кончили стрелять, боясь промазать.

Оно пожевало немного волосы Зои и отшвырнуло ее, как пустую пластиковую куклу. Заметалось между нами, раздавая болезненные тычки и затрещины. Не калечило, забавлялось. Вовчик орал матом, держась за ребра, мне прилетело увесистой пятерней по шее. Тварь вырвала у Сибиряка винтовку и, описав круг, бросила ему обратно. Стащила с Левого противогаз и сунула грязный палец в ухо, сцапала Правого за ногу и проволокла через весь зал.

Одуревая от неправдоподобности происходящего, мы не сразу вновь вспомнили про оружие. Но замешательство длилось недолго, все понимали: когда существу наскучит нас дразнить, ему ничего не стоит поотрывать нам головы, как Владу.

Я не запомнил, сколько мы пробыли беспомощными игрушками в руках кошмара, сколько тратили впустую боезапас, топчась по гильзам и глотая пороховые газы. Не увидел, как Кортик срезает петли и микрозарядом подрывает запирающий механизм. Как падает наконец герма. Зоя была права: желание жить захватило контроль над телом, утопило в адреналине все лишние мысли.

Лазарев разревелся, линзы его очков сплошь заляпались слезами и не пойми чем еще. Пытаясь зарядить свой наган, он выронил патроны и на карачках кинулся их собирать. Вовчик несильно пнул его по направлению к выходу.

Мы продолжили спускаться, не теряя темпа. На ходу нацепили противогазы – не было времени следить, откуда там капает слизь. Едва нам начинало казаться, что оторвались, как ненавистный зубной стук давал о себе знать. Когда существо нас нагоняло, Кортик по полу закатывал в коридор позади себя гранату, а то и две. Это не помогало.

Еще трижды мы запирали за собой гермы, запирали надежно, на самодельные клинья, а в последний раз даже потратили драгоценные минуты и заварили по шву, переключив резак в нужный режим. Тварь всегда умудрялась найти обход.

Мы обливались потом под плотно затянутыми во всех местах химхалатами, фильтры противогазов жалели нам воздуха. Вещмешки будто прибавили в весе раза в три.

Существо давно могло убить нас, но оно лишь желало довести нас до изнеможения.

– Какой это этаж? – Зоя сорвала с себя противогаз и замотала головой. От волос ее поднимался легкий пар, будто она только вышла из горячего душа. – Какой это… Блядь, мы промахнулись!

– Двести… Походу, проскочили пролет-другой. Ерунда, – подбодрил ее Сибиряк.

От мысли, что придется возвращаться, в груди разбух горячий шар.

– Спустимся до распреда, там пройдем, – предложил Кортик, отирая о пол подошву сапога.

Несколько секунд Зоя сосредоточенно жевала губу, затем дважды кивнула:

– Да. Да, хорошо.

До распределителя оставалось меньше десятка этажей, но и там нас ждало разочарование. Проход в следующий килоблок целиком заняла биомасса.

Пусть твари и появляются во время Самосбора, но следующий они не переживают.

Мне всучили грабли и велели разгрести мешающую слизь. Зоя с Кортиком взялись за топоры, близнецы разобрали багры. Вовчик крушил препятствие ударами протеза, вырывая огромные куски. Закостеневшая биомасса совсем не была похожа на кости, скорее на ком сросшихся желтушно-серых ногтей.

Лазарев ждал в стороне, все еще пытаясь привести дыхание в норму.

Уже через десять минут стало ясно, что так просто нам не пробиться. Зоя опустила топор.

– Бесполезно. На это уйдет несколько часов.

– Если рубить, а не пиздеть, то и меньше, – выдал Вовчик в перерыве между ударами.

– Надо спускаться дальше.

– Спускаться куда? – не понял Сибиряк.

– Ты знаешь. На сто двенадцатый…

– А ведь и вправду рядом! – Кортик слегка воспрянул.

– Зои-ич, – вкрадчиво протянул Сибиряк. – Ты чего? А этих куда деть предлагаешь?

Она набрала воздуха в грудь и решительно выдохнула:

– С собой возьмем.

– И его? – Палец Сибиряка указал на Лазарева. – Он же докторишка, этот, как его, научник! Они все партийные до мозга костей, ну его-то куда?

– А я, я, я… – заикался Лазарев

– Так, вы о чем, вообще? – окликнул их Вовчик.

– Есть у нас одно убежище, – пояснила Зоя.

– Здесь? – не понял я.

– Здесь. Мы сможем отсидеться в безопасности, переждать.

– Я тебя, конечно, люблю, но сейчас ты, Зоич, херню порешь.

– В смысле «переждать»? Мне к Пилюлькину позарез!..

– Я за убежище! – Кортик поднял руку. С его ростом он выглядел школьником, нацепившим противогаз.

– Если тварь застанет нас здесь, второй раз так не повезет…

– Ну эти двое, может, и нормальные, но вот он… Без обид, товарищ ученый.

– Харэ стоять, рубите давайте! Я не могу терять еще смену…

– Заткнулись оба! Я уже решила!

– Всех нас заложит…

– …если дело в этом, со своей стороны могу гарантировать полную конфиденциальность…

– Да вы просто зассали…

– …ты на рожу его погляди…

– Вы видели, что оно сделало с Владом?

– Если моего слова вам недостаточно, можем подписать бумаги о неразглашении…

– … рожа трепача…

Близнецы растерянно переглядывались, не зная, чью сторону выбрать. Ругань собиралась в плотный ком похуже биомассы. Труднее становилось дышать. Я стянул противогаз в надежде глотнуть еще хоть немного кислорода.

Так лучше.

Звук выстрела ворвался в спор, перебивая разгоряченных участников с наглостью хамоватого забулдыги, потушил грызню, как спичку сквозняком. Где-то в темноте, на другом конце распределителя, цокнула о стену пуля.

Завоевав их внимание, я спрятал пистолет обратно в карман.

– У нас вроде есть командир.

– Серег, ну ты-то куда? – севшим голосом спросил Вовчик.

– Именно! – У Зои во рту будто лязгнул затвор, пресекая дальнейшие препирания. – Кто собирается оспорить приказ, пожалуйста, мы оставим вам багры и топоры. Остальные – за мной.

– Тебе никакая профилактика не поможет, – процедил Вовчик. – Пока ты останешься такой истеричной сукой, все мужики от тебя разбег…

Зоя резко развернулась и двинула его кулаком так, что противогаз перекосило. Хороший вышел удар, меня такой точно бы свалил, но Вовчик лишь пошатнулся на одной ноге.

– Ты чё, сявка? – ошалело заорал он, держась за ухо здоровой рукой и замахиваясь протезом.

– Вова!.. – Помешать ему я бы не успел.

Зоя стояла спиной ко мне, и я не знаю, что бывший ликвидатор в ту секунду увидел в ее глазах, но протез он опустил.

– Разведаю ближайшую лестницу. – Зоя вспомнила про обслюнявленную Щелкуном прядь, отыскала ее на голове и без колебаний срезала взмахом ножа. Проверила затвор, ни на кого не глядя. – Готовность две минуты.

И ушла, оставив нас наедине с молчанием.

Близнецы принялись дозаряжать барабаны автоматов, Кортик паковал инструмент, Лазарев топтался на месте, как неприкаянный. Я буравил взглядом Вовчика, пока тот поправлял противогаз.

– Был у нее мужик, – сказал Сибиряк таким тоном, будто до последнего сомневался. – Да че мужик… муж законный. Толковый. Пропал в одной из экспедиций. Ты это… железяками тут больше своими не размахивай. Мы знаем, как отсюда выбраться. Вы – нет. Усек?

– Усек, – буркнул Вовчик.

Где-то вдалеке – в десяти этажах, а может, чуть повыше, – застучали зубы.

Нельзя умирать, напомнил я себе.

***

Под словом «убежище» я понимал что-нибудь попроще: надежную жилую ячейку или даже забаррикадированный этаж, но никак не целый охраняемый комплекс.

Здесь нас ждали двойные гермы и автоматическая система очистки: сначала обдало из шлангов, смывая с наших костюмов остатки слизи и биомассы в канализационную решетку, а затем подключились пульверизаторы с дезинфицирующим раствором.

С ног до головы мокрые и провонявшие химией, мы предстали перед встречающими. Рыжий, заросший, безобразно растрепанный мужчина, напоминающий гигантскую мочалку в халате, явно был главным. Пока Зоя что-то бегло обсуждала с ним вполголоса, его сопровождающие коротко кивнули, приветствуя остальную ее команду, и прилипли настороженными взглядами к нам с Вовчиком. Лазарев отчего-то не вызвал у них интереса: то ли они попросту его не заметили, то ли он не показался им опасным.

Они носили Ералаши, но я бы скорее поверил в милость тварей Самосбора, чем в то, что эти двое ликвидаторы.

Нас повели по слабо освещенному помещению, мимо незнакомой мне техники, среди баков и труб. От металла исходила едва различимая вибрация, гудели электронасосы, чавкало в шлангах, которые приходилось переступать, горели огни индикаторов на приборных панелях.

– Деактиваторы, – произнес Лазарев, поравнявшись со мной. – Еще и работающие… Да здесь же ферма! А вот и электролизер…

И он принялся объяснять, что это за агрегат, хотя я и так помнил со времен техникума. Но Лазарева лучше было не перебивать, болтовня – это его способ справиться с волнением.

– … перерабатывает электричество, углекислый газ и воду в ацетат. Видите ли, дикая флора Гигахруща в большинстве своем способна выживать или с минимальным количеством света, или в полной темноте, но пригодных в пищу видов среди нее недостаточно. Модифицированная же флора ферм куда более требовательна к фотосинтезу. Для его обеспечения используются специальные лампы, но и это не так просто, как может показаться, ведь нужно учесть множество факторов: интенсивность излучения, цветовую температуру, спектральные характеристики… А, поглощая ацетат, тот же мицелий использует его для строительства основных молекулярных блоков, необходимых для роста и развития. Именно грамотный подбор электромагнитного излучения, ацетатная среда и достижения биоинженерии выступают гарантом повышенной, а главное, стабильной урожайности современных ферм…

Рыжий, шедший первым, остановился и заинтересованно обернулся:

– Разбираетесь?

– Немного, – слегка смутился Лазарев.

– О-о-о! Тогда вы оцените! От вас, кстати, слегка несет блевотиной… Так вот, мне удалось повысить количество производимого ацетата, при этом вдвое снизив затраты соли! Личная разработка, нигде в Хруще такого не увидишь.

– Ну начало-ось… – Зоя закатила глаза.

Рыжий успел подхватить нашего ученого под локоть и увлечь куда-то в сторону. Я совсем перестал понимать, о чем они говорят. Спросил, пользуясь заминкой:

– Откуда здесь электричество?

– Кортик подсобил. – Сибиряк кивнул на притихшего техника.

– Не я один, конечно, – скромно ответил тот. – Реакторы в заброшках не работают, ту же «Е-шку», где живет Пилюлькин, или «ИЗ-четырнадцать» питают специальные магистрали, проложенные от обитаемых зон. Ну мы как бы… позаимствовали у них немного энергии.

– Руки у него из жопы, но золотые! – Сибиряк расплылся в добродушной улыбке.

– И что вы здесь выращиваете? – Вовчик в очередной раз огляделся. – Говняк? Если о вас никто не знает, кто зачищает этажи?

Один из наших провожатых хлопнул по цевью Ералаша, сказал просто и без бахвальства:

– Справляемся.

– Вы тут особо не глазейте… – начал было Сибиряк, но Зоя его прервала, устало прикрыв лицо ладонью.

– Достаточно. Ты же видел, нашего агронома уже понесло. Они всё увидят и всё узнают. Или вышвырни их за дверь прямо сейчас, или смирись и пойдем. Но оставь эту тему.

Мы не стали ждать рыжего с Лазаревым, те с головой погрузились в устройство электролизера.

«ТЕПЛИЦЫ» – гласила табличка на двери. Незнакомое, но интуитивно понятное сочетание букв навевало на изнуренный разум мысли о большом одеяле, разогретом биоконцентрате и горячем душе. Хорошее слово, ласковое, ничего общего со стерильными больничными наименованиями.

А за дверью начинался самый необычный этаж из всех, что мне доводилось видеть. Стены из прозрачного оргстекла и перегородки из белой матовой пленки делили его на секции. Пленкой был покрыт и пол, только черной, и под ней пружинило что-то еще, мягкое, но упругое. В секциях на козлах по несколько рядов стояли продолговатые желоба из многослойного гипсокартона, наполненные чем-то вроде жирной грязи вперемешку с биомассой. Над желобами – где-то повыше, а где-то почти впритык – на длинных шнурах висели лампы, их коническим рефлекторам предназначалось не выпустить свет из тесных границ, не расплескать такое дорогое для фотосинтеза электромагнитное излучение.

Кортик, отвечая Вовчику, объяснял, что металлогалогенные лампы с синеватым оттенком чаще используют в вегетативной фазе, а натриевые, с красноватым, – в репродуктивной. Когда он добрался до ламп с ослепляюще белым светом, я почти не слушал, увлеченный увиденным.

Что бы здесь ни пытались вырастить, это никак не походило на грибы, плесень или мох.

– Невероятно… – раздался позади голос Лазарева. – Это же не то, что я думаю? Невероятно!

Ученый носился между секциями, вжимая пальцем очки себе в переносицу и тыкаясь лбом в оргстекло. Работники, собирающие образцы по ту сторону – здесь возьмут кусочек грязи, там отщипнут от развесистой зелени, – смотрели на него неодобрительно.

Я только сейчас заметил, что каждая прозрачная стенка подписана фломастером: табак, горошек, помидор…

– Овощные семена, которые удалось найти, отличаются повышенной выживаемостью. – Рыжий возник тут как тут. – А использование ацетатной среды подняло урожайность в полтора раза! Но этого мало, ничтожно мало…

Овощные… Овощи! Если порыться на дне Гнилонета, можно откопать целые архивные ветки, где люди развлекают себя теориями о еде не из тюбиков. Якобы каждый мог вырастить ее для себя сам, якобы по вкусу она превосходила любые концентраты и сублиматы и чуть ли не лечила все известные болезни.

– Па-партия з-знает? – Лазарев снова начал заикаться. – Это же п-прорыв!

Рыжий скорчил гримасу, как если бы ему наступили на ногу.

– Разве они поймут, не слушая? «Дисбаланс производственной сферы», как же! Мне никто не верил! Ну ничего, мы еще посмотрим… Мы обустраиваем лабораторию, но нам не хватает толковых генетиков, одни профаны, – настоящая с этим беда! Партия мыслит цифрами. Когда мы сможем приблизить урожайность к показателям обычной фермы, им всем придется признать! Вы только представьте: каждый пролетарий однажды сможет положить семье на стол помидор или кукурузу, только представьте!

Лазарев восхищенно кивнул.

– Теперь вы смекнули, товарищ ученый? – спросил Сибиряк с нажимом. – Смекнули, почему не должны болтать?

Лазарев снял очки и, прочистив горло, впервые на моей памяти избавился от своего лекторского тона:

– Вы заметили верно, я человек партийный. И я действительно верю, что Партия приведет нас к светлому будущему. Но еще я верю, что если бы Партия меньше ресурсов тратила на войну со своим народом и больше на исследования, то это будущее наступило бы куда скорей. Раз того от меня требует наука, я буду молчать.

Рыжий глупо захихикал и выпучил глаза с желтоватыми белками:

– Так если, хи-хи, если вы кому расскажете, Владик найдет вас и порубит…

Мы отвернулись, только Зоя взяла его за плечо:

– Насчет Влада…

Я приник к оргстеклу, борясь с искушением откинуть пленочный полог и подойти поближе. Надышаться зеленью, наполненной соком, ощутить ее хрупкость под пальцами. Она казалась чем-то невозможным, чем-то чуждым этим стенам, но оттого только роднее сердцу.

В то мгновение я понял, о чем говорила Зоя, зачем это все. Мои расспросы показались теперь глупыми и неуместными. Пока кто-то вроде меня изнывает от безысходности, варится в своих сожалениях и тоске, другие продолжают бороться, ищут способы пробить мертвый бетон и приспособиться к существованию во мраке. Создают «ацетатную среду».

Еще не выход, но уже не тупик.

Позже Зоя расскажет мне, что это называется «стебли», «листья» и «плоды». А сейчас я видел саму жизнь. И она побеждала.

***

– Ну, за сукинсына!

Выпили немедленно и не чокаясь.

Лишь Вовчик покрутил свою кружку в руке, понюхал и с мученическим выражением лица отставил. Его посиневшее ухо распухло и увеличилось раза в два.

Спирт был отличный, согревал, но не душил. На порядок лучше всего, что я пробовал.

На ферме работало примерно полтора десятка человек, но в столовой мы сидели своей компанией, к нам никто не присоединился. Видимо, к чужакам здесь не привыкли. Зоя куда-то пропала, рыжий агроном пригласил Лазарева посмотреть недостроенную лабораторию, и тот, забыв про голод и усталость, согласился, а Кортик, наспех запихнув в себя тюбик холодного биоконцентрата, отправился спать.

Сибиряк принес полулитровую флягу и предложил оставшимся помянуть Влада.

– Жутковатый был тип, этого не отнять, – произнес Вовчик над кружкой, так и не решаясь к ней притронуться.

Надо же, он тоже заметил.

Выяснилось, что о Владе никто ничего толком и не знает. В экспедициях он был нарасхват, но чем жил между ними, оставалось тайной даже для его боевых товарищей.

– Он мне как-то жизнь спас, – припомнил Левый.

– Нам, – поправил Правый.

– И мне, причем не раз, – добавил Сибиряк, разливая по новой.

Вот так бывает: чужая душа – как темный коридор, и ты не хочешь светить в него, боишься того, что может оттуда выскочить. А потом оказывается, что не все тени скрывают монстров.

Выпили. К нам подсел Лазарев и набросился на еду, косясь на флягу. Я вспомнил, как его накрыло с пары банок пива, и отодвинул ее подальше.

– Сейчас бы помидоркой закусить, – замечтался Сибиряк. – Да не позрела еще.

– Знать бы еще, что за тварь Влада завалила. – Левый обвел нас тяжелым взглядом.

Его вопрос повис над столом, какое-то время все жевали молча.

– Разных навидался, – подал голос Вовчик. – Тех, чью шкуру Ералаш в упор не берет. Тех, что движутся быстрее пули. Но такую – впервые.

Я отметил, что существо мерцало, будто укутанное в кокон из электрических помех. Лазарев на моих словах оторвался от тарелки.

– Вероятно, его тело генерирует некое поле, позволяющее ему левитировать, – причмокнул он. – Это же поле может являться причиной, почему его огибают небольшие физические объекты вроде пуль. Разумеется, вскрытие показало бы больше. По правде, нетипичное поведение беспокоит меня куда…

– И как же его вскрыть? – не выдержал Вовчик.

– Тебе ж сказали, бери калибр покрупнее. – Левый попытался улыбнуться, вышло не очень.

Его брат мрачно тряхнул головой:

– Лучше б мы ее никогда не встретили.

Мы доели концентрат и осушили флягу, даже Лазареву нацедили на пару глотков. Затем дружно переместились в курилку. На фермах стояла сложная система воздухозабора, дымить где попало запрещалось.

Окурки поочередно сминались в пепельнице, наша компания потихоньку редела, пока я не остался на лавке один. Нам выделили общую комнату на всех, но зато с раскладушкой для каждого, и большинству хотелось успеть выспаться перед следующим марш-броском.

У меня все не шли из головы слова Кортика. В подвале жили твари, которым под силу принять твой облик и забрать твой голос, но как неуязвимое существо могло говорить от лица тех, кто пропал в Самосборе много циклов назад?

– Меня караулишь?

Зоя опустилась рядом, и я почувствовал тепло ее плеча. И еще – как она напряжена. Сжатая пружина, а не женщина.

– Я сегодня обосралась. – По интонации было не понять, это вопрос или утверждение. – Поддалась эмоциям. Им не нужна истеричная «баба», им нужен командир.

– Ты приняла решение, которое оказалось верным, – поправил я. – Этого и ждут от командира. К тому же чтобы заехать вот так вот Вовчику… я бы глянул на это снова.

Зоя слабо улыбнулась и достала «Герцеговину».

– Последняя. Будешь?

Мы курили, по очереди передавая чересчур крепкую папиросу. Касаясь нагретого фильтра и прохладных пальцев Зои, я пьянел, хотя выпили мы совсем ничего. Хотелось, чтобы эта махорка никогда не кончалась.

– Лазарев упоминал твоего брата. Расскажи о нем.

Я не знал, с чего начать. То ли с детских воспоминаний, всплывающих перед глазами, то ли с того, что он мне не брат.

Сергей Гарин погиб еще в утробе, я лишь занял его место. А тот, кого я все эти циклы считал отцом, даже часовщиком не работал. Сплошная ложь.

Несколько дней я прислушивался к себе, пытался разобраться, что же изменилось внутри меня с этим знанием. И понял: ничего.

Женщина, которая могла бы взять на себя роль моей матери, не захотела, не выдержала чужого ребенка у груди. Ушла в неизвестном направлении под плевками общественности. Я ее не осуждаю.

Полина осталась. Вырастила нас с Димкой как братьев, и кто я такой, чтобы ставить теперь под сомнение наше родство? Она клялась, что ничего не знает о моих настоящих родителях, и я ей поверил. Ей попросту не хватило бы сил на новое вранье.

У нас всегда есть повод ценить тех, кто, несмотря ни на что, был с нами рядом, латунная табличка с напоминанием, спрятанная где-то под ворохом мелких проблем, бытовых забот и стекловатой недопонимания. Но иногда приходит твой личный Самосбор, и ему не обязательно пахнуть сырым мясом, чтобы встряхнуть, расхламить твою душу и смахнуть с таблички пыль. За последние недели мы стали только ближе, наши сердечные струны связались вопреки километрам разделяющего нас бетона.

Семья – это не только кровь.

Я не стал рассказывать Зое о подвале и мертвых детях, о следе из баночек тушенки и делах барыг. Не потому, что собирался от нее что-то скрывать, просто не хотелось вновь пускать в легкие ту болезненную сырость.

Вместо этого я вспоминал наши глупые детские игры и единственную серьезную ссору с дракой за девочку из соседнего класса. О том, как я таскал Полинины папиросы и мы с Димкой раскуривали их по одной на двоих, прямо как сейчас. Как мы впервые напились в техникуме, а лектор не сдал нас, ведь сам был вусмерть пьян. О том, как однажды мы вздумали попробовать говняк, а нам продали ваксу, и по незнанию мы едва не отравились, надышавшись черным дымом.

Про НИИ Слизи добавил лишь вскользь и в самом конце.

– Ты его вытащишь, – сказала Зоя, и я мысленно поблагодарил ее за эту слепую уверенность. – Пока вы оба живы…

– Главное, чтобы в кармане лежал патрон. Я помню.

На этот раз улыбка задержалась на ее лице подольше.

– За патронами обращайся.

Курить больше не хотелось, идти спать тоже. Зоя не спешила уходить, и я наконец решился:

– Сибиряк говорил о твоем муже…

– Трепло.

– Извини.

– Ничего. – Она запрокинула голову и прикрыла глаза. – Мы ходили в экспедиции вместе. В одной команде, всегда. Это мы отыскали в подвале семена. И Ералаши. С Рудаковым мы познакомились случайно…

– С кем?

– Агроном, рыжий который. Жажда менять мир сидела в нем как инфекция, почти как в твоем Лазареве. И мы тоже ею заразились. Мы с мужем нашли это место, таскали все самое ценное сюда, а не в приемку. У нас появилась мечта. А потом мы разделились, впервые… Его экспедиция пропала. В том секторе, куда мы сейчас идем.

– Поэтому ты согласилась нас вести?

– Нет… не знаю. Не только. На поиски отправили две спасательные группы, я была в одной из них. Никаких следов. Наверное, я просто не хочу, чтобы там кто-то еще исчезал… Какая же глупость, в заброшках постоянно кто-то исчезает. Но… я думала… думала, раз мы все делаем вместе, то и погибнуть должны…

– Не должны, – гулко отозвался я.

– Не должны, – легко согласилась она. – Всего-то три цикла ушло, чтобы это принять.

Она тихо рассмеялась, сдавленно, сквозь спазм. Мое плечо перенимало ее дрожь. Три цикла или тридцать – у скорби нет срока давности.

Я подался к Зое и бережно, как самый ценный и самый хрупкий молодой побег, взял в руки ее лицо. Она притихла, так и не открывая глаз.

– Мне бы очень, очень хотелось забрать твою боль.

И Зоя сказала:

– Кажется, я почти готова ее отдать.