Я уговорил Лазарева позвонить снова, перед самым выходом. Неизвестно, когда бы мы в следующий раз добрались до телефона.

Порадовать нас таинственной «Мариночке» было нечем, она только подтвердила опасения ученого: Диму забрали в НИИ Слизи. Заскребло по ребрам желание все бросить и направиться туда, но Лазарев быстро остудил мой пыл.

– Я уже говорил, что все НИИ – объекты закрытого типа. Так вот этот… гхм, если можно так выразиться, закрыт особо. Одновременно там может вестись с десяток проектов, один секретнее другого, а моего допуска, увы, не хватит зайти на территорию. Поверьте, сейчас от нас с вами ничего не зависит, но моя… мой человек делает все возможное, чтобы разузнать побольше.

Все возможное. Как часто в Гигахруще этого бывает недостаточно?

Однако я согласился действовать по плану: сначала вылазка, а после, будем надеяться, «Мариночка» сотворит для нас чудо. До тех пор мне нельзя было умирать.

***

Сложнее всего я привыкал даже не к плотной, как пенобетон, темноте, которую наши налобные фонарики прогрызали с неохотой, а к изменившимся звукам. На обитаемых этажах всегда что-то шумело на фоне, грохотало, скрипело, гудело, трещало: гермозатворы, лифтовые тросы, старая проводка и трубы… Ругань соседей за тонкой стенкой, топот и гам на распределителях, рев станков и матерщина бригадиров в цехах. Всего этого здесь не было.

Звуки не исчезли вовсе, но стали реже, и от каждого из них, будь то чавканье слизи или цоканье когтей по бетону, поначалу меня прошибал холодный пот. Да и сам Гигахрущ звучал иначе, порой он тяжело содрогался и хрустел перекрытиями, словно какой-нибудь старик артритными костями.

– Если где-то слышите радио или работающий телевизор, держитесь от этого места подальше, – продолжала наставлять нас Зоя.

Первым шел Сибиряк. Иногда он останавливался и вскидывал руку, тогда и мы замирали, «давая тишину», но фонарики не выключали. Вовчик пояснил, что далеко не все твари реагируют на свет, и, если ты заметил их раньше, чем они тебя, лучше не дергаться. Все движения должны быть плавными и без лишней суеты.

Нам везло, наш курчавый нюхач и впрямь слышал опасность издалека. Тогда Зоя или корректировала маршрут, или мы ждали, пока путь освободится.

Я боялся, что слизи будет больше, но зачастую голодные твари вылизывали этажи дочиста. На других нам приходилось огибать черные и коричневые лужи, и если те начинали пениться и брызгать, Кортик «усмирял» их самодельной маломощной горелкой. Грабли шли в ход в последнюю очередь.

На один из перекуров мы расположились между Баками – цистернами гигантского водоочистительного сооружения. Разумеется, неработающего.

– Ну не зна-аю, – с сомнением протянул Сибиряк, смоля самокрутку. – Мы тут, дело понятное, за казенные талоны топаем. Пока Институт платит, хоть к окнам отведем, хоть в самый дальний клозет, какой отыщется. Но поверить в какой-то там «край»… Не просите.

– У всего существует начало и конец, молодой человек, – упрямился Лазарев.

– И почему ж их до сих пор никто не нашел?

– У Гигахруща есть подвал, – напомнил я. – Чем не начало?

– Ну хорошо, а наверху?

– Крыша, – твердо ответил Лазарев и добавил спустя короткую заминку: – В теории.

Сквозь папиросный дым я заметил тень улыбки на Зоином лице, спросил:

– Как высоко ты поднималась?

– До тысяча восемьсот двенадцатого. Как-то я вашу «крышу» пропустила.

– Ну, знаете ли, это не показатель, – сказал Лазарев, поправляя очки. – Где-то экспедиции доходили и до трехтысячных.

Кажется, ему удалось удивить даже бывалых ходоков. Никто не нашелся, чем заполнить возникшую пустоту.

Я подумал, может, Гигахрущ и не бесконечен, но настолько огромен, что где-то далеко живут люди, о которых мы ничего не знаем, чьи экспедиции никогда не добирались до наших килоблоков. Отличаются ли их законы, их быт? Что, если они не только выглядят и говорят, но и думают иначе? Есть ли там Партия?

– Что тут скажешь, – решился подытожить Сибиряк, давя сапогом окурок. – Я считаю, что Гигахрущ – как наш Кортик. Не имеет конца.

Его шутку никто не поддержал.

А через несколько часов нам довелось-таки пострелять.

***

Стены на нашем пути были изрыты длинными бороздами, патроны в светильниках пустовали – проводку и лампочки отсюда стащили задолго до нас. Где возможно, наверняка повыкручивали еще и розетки.

Зачастую лифтовые шахты попадались открытыми, к некоторым примыкали хитро сваренные конструкции из тросов, кранов, противовесов и электролебедок. Я спросил об этом Зою.

– Наши умельцы устанавливают. Из заброшек с «зелеными коридорами» вынесли все, что только можно, еще циклов тридцать назад, а здесь до сих пор рабочие маршруты. Когда ходишь челноком, тележки и лебедки – твои лучшие друзья.

Мы старались избегать распределителей – в больших помещениях и дряни скапливается больше, – поэтому между килоблоками Зоя вела нас по техническим туннелям. Она помнила их все наизусть.

Один из таких проходов целиком облюбовала ржавчина. Трубы поросли бурым коррозийным мхом, с решеток сыпалась рыжая пыль и липла к сапогам, а железные пластины, которыми зачем-то обшили стены, казалось, можно пробить пальцем. Еще нигде я столь остро не чувствовал немощь Хруща.

У Сибиряка на браслете сработал датчик, и мы надели противогазы. Недавно здесь закончился Самосбор. Тоннель тянулся на сотни метров без единого ответвления или гермы, и мне не хотелось бы оказаться на месте тех, кто застанет посреди него багровый туман.

Никто поначалу не сообразил, что перед нами. Тварь сидела неподвижно, и мы приняли ее за очередной ком биомассы. Влад уже взялся за топор, когда в серой плоти прорезалась пасть.

Мы с Лазаревым не стали толкаться и мешать остальным, а быстро и практически синхронно отступили с линии огня. Первыми по короткой очереди дали близнецы, но пули утонули в плоской морде, выбив облачко кровавых брызг и не принеся видимого вреда.

– Бейте, – скомандовала Зоя. – Слишком долго обходить.

И тогда заговорили винтовки. От каждого выстрела взрывалась плоть, разлетаясь ошметками по стенам, но тварь никак не желала подыхать. Перла на нас, подтягиваясь на передних лапах и волоча по бетону тяжелое брюхо, а по зубам в ее пасти можно было бы учить первоклашек считать до ста.

Мне с моей малокалиберной пукалкой явно не стоило даже пытаться. Промахнулся бы я вряд ли – туша занимала туннель практически целиком, от стенки до стенки, – но решил поберечь патроны.

Наконец дело довершили обрезы. Медленно растекалась густая жижа из крови и внутренностей, смешивалась с ржавой пылью.

Голоса рядом будто продирались сквозь плотную вату, смысл слов увязал где-то по пути. Я оглох. Замкнутое пространство не лучшим образом сочетается с беспрерывной пальбой.

Зоя махала нам, подгоняя: «живее, живее!» Я не сразу взял в толк, чего она хочет, пока не увидел, как братья перебираются через склизкие останки. Меня замутило. Лазарев замотал было головой, но церемониться с ним никто не стал, Сибиряк с Кортиком потащили его силой.

– Как в старые добрые! – жутко рассмеялся Вовчик у меня над ухом и взобрался на тушу следом.

Его протез моментально покраснел от крови, зазоры между металлом забились мясной кашей.

Я понял причину спешки, только когда мой сапог утонул в желеобразных остатках мозга.

Выстрелы привлекли кого-то еще.

Стараясь не пораниться о торчащие осколки костей, я кое-как сполз, а точнее, соскользнул с холодной спины твари. Рядом приземлился Влад, умудрившись не потерять равновесия.

И мы побежали.

Десяток пролетов вниз, следующий коридор, поворот, новая лестница… Я слышал их за спиной. Шлепки лап по бетону и пронзительный писк. Твари уже нацелились на добычу и не думали скрываться.

До перехода между блоками Зоя добежала первая, припала на колено, заряжая винтовку и пропуская нас вперед. Выстрелила практически не целясь. Я обернулся, чтобы увидеть, как одно из лохматых тел разрывает пулей пополам. Не успел рассмотреть тварь получше, близнецы захлопнули за нами герму.

Не знавший смазки механизм затвора заклинило; сколько они ни пыжились, не смогли сдвинуть рычаг ни на миллиметр. Дверь затрясло под ударами, в образовавшуюся щель просунулась клиновидная морда с зубами-иглами, и Вовчик тотчас саданул ее протезом. Хрустнул вытянутый череп и исчез, но напор на дверь не ослаб. Твари были не слишком крупными, скорее удивительно сильными, и действовали сообща.

– Навались!

– А ну дай сюда! – Вовчик схватился за скрежещущий рычаг, тот надсадно скрипнул и остался у него в руке. – Сука!

– По команде, на два-три! – Зоя уже заняла позицию с винтовкой наготове.

Я тоже достал пистолет, рукоять скользила в измазанной перчатке.

– Два. Три!

Близнецы отпрыгнули от гермы, одновременно вскидывая автоматы.

Ничего не произошло, дверь оставалась на месте, стих даже писк по другую сторону. Несколько минут мы целились в тишине, лишь протяжно сипел в противогазе Лазарев.

Послышался дробный стук, ничуть не похожий на то, что издавали твари ранее. Так стучат зубы. Звук этот отчего-то царапал нервы, как надоедливый волос на нёбе или вросший ноготь.

– Ме-едленно… – вполголоса протянула Зоя и попятилась.

Остальные последовали ее примеру, не сводя мушек с двери. Похоже, от этого стука не мне одному стало не по себе.

Оборвался он, как и возник, неожиданно. Тогда мы решились осмотреться, куда нас занесло. Помещение походило на фабричную столовую, где все столы и лавки поросли ороговевшими наростами, напоминающими ушные раковины. Мы не стали приближаться, двинулись вдоль пустующей кухни, в каких поварихи разводят биоконцентрат, толкут пюре из размоченных сухарей и варят кисель из съедобного мха. Здесь же в кастрюлях можно было найти только слизь.

Мы практически пересекли этаж, когда позади хлопнула дверь, и нас нагнал знакомый писк. Зоя решила подняться по широкой лестнице, ведущей в цеха, и встретить тварей огнем сверху. Пока она раздавала указания, кто-то спросил:

– А где Влад?

Лучи фонариков заметались по стенам.

– Был здесь…

– Ну ёб его… – ругнулась Зоя. – Я же просила так не делать.

Писк приближался. Когда к нему прибавились влажные шлепки и он сорвался на визг, я понял, что твари умирают. Умирают без единого выстрела, по очереди, но неотвратимо.

«Сами увидите», – обещала нам Зоя перед выходом.

И мы бросились обратно по лестнице, чтобы увидеть.

Весь свет сошелся на черной фигуре Влада. Кровь ручейками стекала по его химхалату, капала с топора. Лицо скрывалось за противогазом, но я почему-то был уверен, что выражение его такое же картонное, как и всегда.

Вокруг валялись с десяток порубленных лохматых тушек.

– Ну я же просила… – вновь начала Зоя, но ее слова потонули в одобрительном свисте.

Владу восхищенно жали руки, хлопали по плечам. Даже Вовчик крякнул что-то уважительное.

Я не присоединился к поздравлениям. Человек, идущий на тварей Самосбора с одним топором, не вызывал во мне ничего, кроме ужаса.

***

Кортик вскрыл одну из нежилых ячеек, повозился, проверяя и смазывая каждый элемент гермозатвора, а потом еще не меньше часа проторчал в коридоре, долбя стену и прилаживая «кричалку», пока Вовчик его охранял. Системы оповещения не работают без питания, и, чтобы случайно не выйти на следующий день в Самосбор, в заброшках приходится доставать вмурованные датчики и подключать к ним портативную сигнализацию напрямую.

«Трешка» имела ту же планировку, что и наша с Вовчиком, но, нетронутая теплом жизни, казалась мрачной и неприютной. У меня сердце сжималось от вида серых обоев и серой бетонной пыли под ногами, от запустелых комнат, от шифоньеров без одежды и кроватей без матрасов, от кладовки и антресолей, не помнящих тяжести скопившегося хлама. От фильтра бренности, так грубо наложенного на воспоминания о доме.

Трубы загудели, прежде чем выдать нам порцию ржавой жижи. Таз отыскался под ванной. Чтобы его заполнить тонкой струйкой без напора, потребовалось немало времени и терпения, но воды хватило, чтобы кое-как отмыться от подсохших внутренностей твари.

На кухне все не помещались, и мы заняли большую комнату – в такой я жил с Полиной и Димкой. Стульев не было, кто-то разместился на каркасах кроватей, а кто-то прямо на своем вещмешке. Когда один из нас поворачивал голову с фонариком, тени на стенах приходили в движение, наползали на потолок. Словно хозяева этих обреченных мест осуждающе нависали над незваными гостями.

Хлопнула дверь, из коридора вернулись Кортик с Вовчиком. Мы принялись за еду.

Голодные, уставшие и поначалу немногословные, все понемногу оживали.

Близнецы с Кортиком перебрасывались нехитрыми остротами. Я наконец-то научился различать братьев, загадка решилась банальнее некуда: Левый был левшой, а Правый – правшой. Их спор о том, какая рука лучше годится для стрельбы, судя по всему, тянулся сквозь многие циклы.

Вовчик особо таиться не стал, и, когда выяснилось, что он служил в Корпусе, все заинтересованно подались к нему. Оказалось, что Сибиряк с близнецами – бывшие фронтовики, только отправляли их зачищать килоблоки не от последствий Самосбора, а от антикоммунистических элементов.

– Это они нам шустро расписали, кто тут друг, а кто враг. Что народ, оказывается, не такой уж и неделимый, и что бить тех, кто верит в свободу мысли и капитала, дело весьма почетное. Ну а мы чё? Молодежь, вместо мозгов одна нитка в голове – разрежь ее, и уши отвалятся. Это потом у нас вопросики повсплывали, да поздно… Ну а кто резню пережил, те на хер никому не сдались. Труженику – фабрика, убийце – война, а бок о бок им Партия жить не даст. Нам предложили: или в ликвидаторы, или на окраинные блоки, выходит, сюда.

– Правильно выбрали, – одобрил Вовчик.

Они потом еще долго что-то обсуждали вполголоса. Вспоминали молодость, которую разменяли на порох и кровь? Делились историями со службы? Я смотрел на них и думал, что Партия, вероятно, знает о таких людях чуть больше, чем те сами видят в зеркалах, потому и держит их порознь. Найди друг друга все те, кого обманул, предал, искалечил режим, соберись они вместе, и режиму не придется ждать ничего хорошего.

Влад прикончил свои тюбики раньше всех и дремал, привалившись к стене. Или делал вид. Топор он поставил рядом, ровно на расстоянии вытянутой руки.

– …Я тоже об этом думала. Первым делом мы тащим всю микроэлектронику, что найдем, редкие металлы, вроде того же цинка и лития, химию, причем зачастую элементарную, но оттого не менее полезную, типа двуокиси марганца или хлорида аммония. В общем, все, что в Гигахруще произвести или сложно, или попросту нереально.

Я пропустил начало разговора, но Зоя, кажется, соглашалась с Лазаревым, что название «незаселенные» подходит этим килоблокам куда лучше.

– Но подожди, ты сама себе противоречишь, – вклинился я. – Не само же оно тут все взялось?

– А если само? – с вызовом спросила она. – Найти промышленный склад – значит обеспечить десятки экспедиций маршрутом на много кварталов. Потому что ни за ходку, ни за сто ты все не утащишь. Они забиты, понимаешь? Забиты доверху. Не перебей ты меня, услышал бы самое интересное: если производство чего-то налажено, в заброшках ты этого не найдешь.

Она притихла, давая мне переварить мысль. Я посмотрел на Лазарева, тот со знанием дела кивнул.

– Проще объяснить на жратве, – добавил Кортик. – Ты никогда не найдешь здесь биоконцентрата, ни тюбика, ни баночки. Только если его не бросила другая экспедиция, конечно. Зато остальное…

– Кофе, – перебила Зоя. – Не сублимированный, а настоящий порошок из молотых зерен. И сигареты с табаком. Не с махрой из грибов и плесени, а с табаком!

Я начинал понимать логику: если кто-то покидал эти блоки, то почему не забрал с собой все редкости? Ладно склады, которые быстро не разгрузить, но прихватить коробок с кофе не составит труда.

– Сахар еще…

– Соль? – попытался угадать я.

– Ее производство как раз таки известно, – взялся объяснить Лазарев. – Пищевую соль получают выпариванием из сока определенных водорослей… Вот только оборот всех усилителей вкуса под строжайшим контролем Партии, поэтому процедура не сильно популярна.

– Крупы! – подсказал Левый, подслушав нас.

– И макарошки! – припомнил Правый.

– Жрать там, правда, нечего. – Кортик скривился. – Одна плесень или труха.

– А вот шокола-а-ад… – Зоя мечтательно закатила глаза.

Я даже не стал уточнять, что это. Вместо этого спросил:

– И тушенка?

Все посмотрели на меня.

– Тушенки нет, – ответила Зоя. – Если и была, то ее съели еще до нашего рождения. Это стариковские байки.

Я решил ее не переубеждать, и разговор медленно свернул ко сну.

***

Мне снилась тварь. Ее распирающая туша лопалась, расходилась по швам, как старая наволочка, окровавленные внутренности вываливались наружу и превращались в человеческие тела. Я перебирался через них, полз, хватаясь за склизкие спины и плечи, упираясь сапогами в чьи-то головы и животы. Тела ворочались, норовя то ли сбросить меня, то ли оказаться со мной лицом к лицу. Я знал, чьи это лица, но делал все, чтобы не смотреть…

Проснувшись, выбрался из комнаты на ощупь, заметил в кухне свет. Ожидал снова встретить Вовчика, но то была Зоя. Она сидела на столе, босая, в закатанном до колен галифе и в серой майке навыпуск. Курила, полуприкрыв глаза. Кожа на ее плече искрилась в отблеске стоявшей рядом лампы. Не знаю, на чем та работала – вроде как на сале тварей, – но воняла ужасно.

Я устроился около плиты и полез в карман за папиросой. Зоя придвинулась и протянула мне свои:

– На, попробуй нормальные.

Когда она чуть наклонилась, лямка соскользнула с ее плеча, и без того широкий вырез майки совсем со мной разоткровенничался. Я буркнул что-то смущенно-благодарственное, принимая папиросу. Перехватив мой взгляд, Зоя поправила лямку и приглушила свет, но перед этим я успел заметить, как порозовела ее шея.

– Почему… вот это вот все? – спросил я, чтобы хоть немного сбавить неловкость. Остатки сна смыло с меня, как струей из душа. – Неужели ради талонов?

– А что еще? Торчать на фабрике от звонка до звонка, слушать аккордеон по радио? Мужика найти работящего, лишь бы пил поменьше да руки не поднимал? Родить да подать? Это все не я.

Дым ударил по горлу, я едва не закашлялся, как школьник, впервые закуривший в туалете. Покрутил папиросу в пальцах, разглядывая получше. Надо же, «Герцеговина»! Барыги за одну такую просят целую пачку обычного курева. Широко живут в экспедициях.

– Ну а ты? – Зоя испытующе посмотрела на меня. – Кто ты?

Я не стал выдумывать.

– Я шлифовщик высшего разряда. И передовик производства, поэтому получаю три тюбика биоконцентрата в день вместо двух и на две пачки папирос в квартал больше, чем остальные. Циклов через десять-пятнадцать меня представят к герою труда, и по праздникам я смогу баловать себя бурым. Я живу в коммуналке, и если найду себе жену, мы сможем претендовать на отдельную квартиру. К рождению первенца Партия подарит нам радио, а если повезет, то и телевизор… Еще пару кварталов назад я считал, что нет ничего скучнее. А сейчас отдал бы все, чтобы вернуть ту жизнь. Но вернуть ничего нельзя…

– Ведь мертвые не воскресают, – закончила Зоя. Мы говорили на одном языке.

Она потянулась, сведя руки в замок над головой. Край ее майки слегка приподнялся, на миг обнажив кривой рубец на животе.

У Вовчика тоже хватало шрамов – жутких, уродливых шрамов, – но и без них, скажем прямо, вряд ли кто-то взялся бы назвать его красавцем. Они стали частью его сущности, как и железка вместо руки, как и намертво вросшая в кожу тельняшка.

Но боль, осквернившая Зою своей отметкой, казалась чудовищной несправедливостью и покушением на гармонию человеческого тела. Трещиной на тонком фарфоре, сколом на обручальном кольце.

Да и в целом эта женщина была сборником контрастов: плавности и остроты черт, мужества и женственности, металла и воды. Не знаю, может, это вонючая лампа в тот момент так подсвечивала ее лицо, но Зоя казалась слишком красивой для этой квартиры, этих этажей… для Гигахруща.

Мне вдруг захотелось сказать ей об этом, сказать правильно, чтобы она меня поняла. Чтобы не подумала, будто на меня так подействовал вырез ее майки. Наверное, когда-то у нас было больше слов, чтобы описывать мир, про который сейчас все забыли. Верных, искренних слов. Наверное, когда-то рождались поэты, способные их подобрать.

Поэтов нынешних я не любил и не понимал.

«В кармана квадрат

кладу я мандат.

Чести я рад

отстоять свой Народ.

Страшись моих лап,

буржуйский ты гад

И капитала смрад.

Ведь я – Патриот».

Вот и все, что запомнилось со школьной скамьи.

Вместо поэзии в груди закипало нечто другое, горькое и темное.

– Иногда мне кажется, что я и сам умер, – зачем-то ляпнул я, прекрасно понимая, что все порчу. – Забрался в подвал и уже не выбрался.

Странным образом мне стало легче. Гораздо.

– И это нормально, если от этого чувства хочется сбежать… – осторожно продолжил я.

– Я не бегу, – оборвала меня Зоя резковато.

«Почему же ты тогда не спишь?» – этот вопрос я оставил при себе.

– И ты едва не умер, большая разница. – Зоя потерла шею, словно пытаясь избавиться от невидимой петли. – Слушай, может, ты в чем-то и прав, я бежала однажды… от жизни бежала. Вышла в заброшки без группы. Слонялась, как дура, доводя себя до изнеможения, шумела… Наглотаться слизи и скорчиться в муках казалось мне недостойным, я ждала тварь. И тварь пришла. А у меня даже винтовка не заряжена. И вот тварь крадется, а моя рука уже тянется за патроном… Нет, кричала я себе, что ты делаешь, просто позволь ей… Ты сама этого хотела! Но пальцы действовали против воли: затвор на себя, фаланга на спуск. Я выстрелила в последний момент. Пальцам было плевать на мои страдания, их направляла сама жизнь. Мне тогда повезло: тварь напала в одиночку, и ей хватило единственной пули. Я едва не умерла, но только едва, понимаешь? И тогда меня осенило: жизнь в нас всегда победит желание сдаться. Просто дай ей время. И на всякий случай носи с собой чертов патрон.

Мы выкурили по второй. Молча. Когда показываете друг другу свои шрамы, пусть и мельком, вопрос о выборе слов отпадает сам по себе. Они попросту не нужны.

– Как же смердит эта лампа, – сказала Зоя, спрыгивая со стола. – До подъема три часа, пойдем досыпать.