Между жилыми областями нам нередко приходилось ходить «зелеными коридорами». Чаще всего это бесхозные распределители, пустые и относительно безопасные, что пересекают заброшенные – или, как Лазарев любил повторять, «незаселенные» – килоблоки. Лестницы забетонированы, лифты отключены, только прямая дорога в четыреста с лишним метров от гермы до гермы, к следующему КПП.

Если «зеленые» накрывало Самосбором, ликвидаторы их зачищали в последнюю очередь. Однажды нам пришлось потратить шесть часов, чтобы отыскать обходной путь через соседние килоблоки – никому не хотелось ждать несколько дней, прежде чем Корпус соберется послать бойцов на не самый приоритетный этаж.

Вовчик решил идти с нами дальше.

– Я столько всякого поубивал, малой, – объяснял он, капая смазкой в зазоры своего протеза. – Думаешь, ту дрянь, что в Ирке засела, не убью? Найду способ, не ссы. Ссыкуны никого не спасут.

Он был сосредоточен и пугающе трезв, но особой уверенности в его голосе я не заметил. Ни официальная медицина, ни барыги с Гнилача не могли ему помочь, у Вовчика оставался только он сам.

И я, конечно.

Мы с Ирой никогда особо не сближались, но думать об этом сейчас казалось низостью. Гнусно измерять ценность человеческой жизни личной привязанностью, и я одновременно чувствую и правильность этой мысли, и собственное удушающее лицемерие: будто может рассуждать о каких-то ценностях тот, кто столько этих самых жизней отнял.

Но Ира, Полина, Дима… чтоб меня, даже Вовчик – те тросы, что еще удерживают мою кабину от падения в пустоту, не дают всеобъемлющему равнодушию и отрешенности Гигахруща выстудить мое сердце.

«Мне не все равно» – каким бы стал наш мир, если бы все мы повторяли это себе почаще?

А еще в присутствии бывшего ликвидатора мне было куда спокойнее, ведь совсем скоро «зеленые коридоры» кончатся, и сменят их черные, полные слизи, самосборовых тварей и вечной темноты.

Чем дальше мы удалялись от центра карты, тем реже и мельче становились населенные килоблоки: сначала нам попадались в среднем на четыреста этажей, затем на триста, а последние так и вовсе на сто, сто пятьдесят. Пустующий Гигахрущ все сильнее сдавливал тисками отведенное для человечества пространство.

– Заселена и функционирует лишь пятая часть известного Гигахруща, – рассказывал Лазарев. – Точное количество жителей, увы, не поддается учету по ряду причин. Но если первоначальное Строение рассчитывало вместить в себя хотя бы сотую их часть… Несложно прикинуть, что до нынешних размеров Гигахруща оно разрослось минимум в пятьсот раз! Вы только вдумайтесь!

Я честно пытался, но представить так и не вышло. Вся эта бесконечная бетонная масса не умещалась в голове.

***

Этот килоблок располагался на самой границе обитаемой зоны. Дальше никаких «зеленых коридоров», ликвидаторов, еды по талонам и партийной пропаганды из громкоговорителей, никакого «светлого будущего». Сплошной мрак.

Лазарев рассказывал, что удаленные килоблоки живут экспедициями, а все производство здесь нацелено в основном на сортировку и переработку добытого. Мне же сложно было понять тех, кто по своей воле играет среди лабиринтов в догонялки со смертью. Ладно ликвидаторы, их толкали в спину приказы, операторы, ЧК. Но и чувство долга, и ответственность за этажи. А еще их защищал тяжелый кевлар и смертоносные Ералаши.

Но чтобы гражданские? Эти люди рисковали только ради талонов, платили в экспедициях прилично.

Лазарев надо мной посмеивался, мои рассуждения казались ему наивными. Инфраструктура Гигахруща, считал он, не протянула бы так долго без ресурсов из незанятых блоков. Я не видел смысла с ним спорить.

Начальник экспедиции Пашин проявил себя куда радушнее всех, кого мы встречали ранее. И кабинет его был не в пример просторнее. Мы с Лазаревым расположились на широком диване и попивали теплую воду с рафинадом – Пашин любезно выделил каждому из нас по увесистому куску.

Вовчик к начальнику с нами не пошел. «Прошвырнусь по распределителю, познакомлюсь с местными», – сказал он. Зная, с каким контингентом он привык водить дела, спрашивать о его «местных» мы до поры поостереглись.

Болели натруженные ноги. Мы не рисковали пользоваться лифтами ликвидаторов – не хватало еще встретить штурмовой отряд и объясняться, откуда у нас пропуск, – а потому ездили на гражданских или топали по лестницам, как все.

Пашин выслушал Лазарева с живым интересом, затем кивнул и взъерошил и без того пушистые усы.

– Не вопрос, товарищ ученый! Организуем вам экспедицию, хороших ребят выделю, лучших! Думаю, квартальчика через два можно будет выдвигаться…

Просиявший было Лазарев снова поник. Его рафинад, облизанный со всех сторон, наполовину растаял, липкий сироп стекал по запястью под манжет рубашки. Я немного погрыз свой кусок для виду, завернул в чистый носовой платок и спрятал в карман. Никогда особо не любил сладкое.

– Нам бы побыстрее… – простонал Лазарев.

Пашин расплылся в улыбке:

– К чему такая спешка? Окна ж ваши не денутся никуда! Вы поймите, сейчас каждый человек на счету, по графику все на полцикла вперед расписаны, а у меня отчетность! К тому же в приоритете экспедиции челночные, а ваша – исследовательская.

– Науку задвигаете, – кисло заметил Лазарев.

– Как можно! Науке подсобить – оно всегда в радость, будьте уверены. Но отчетность…

– Неужели ничего нельзя сделать?

Страдальческий голос и молящий взгляд продавили Пашина. Он покашлял в кулак, явно колеблясь между своей отчетностью и желанием нам помочь, и выпалил:

– Ладно! Нравитесь вы мне, товарищ ученый! Дайте две-три семисменки, покумекаем…

Его прервал скрип гермозатвора.

Она вошла без стука, и воздух в кабинете будто разом наполнился пьянящим кислородом. Она несла с собой электричество и порочное предвкушение неприятностей. Тот редкий тип женщин, перед которыми невольно расступаются толпы на распределителях и затухают скабрезные разговоры в лифтах. Высокая и тонкобровая, она собирала каштановые волосы в аккуратный пучок на затылке, носила сапоги с голенищем до колен, мужское галифе с кителем под широким ремнем и держала осанку так, что я засомневался, действительно ли в Корпус не берут женщин.

– Вот, принимай. – Она бросила несколько бумаг Пашину на стол. – Железки в основном, цветмет…

– Ох, Зойка, Зойка… – Пашин погрозил ей пальцем. – Опять ходила? Я тебе что говорил? Завязывать! Ну сколько можно, в самом деле? Ты бы так на профилактику ходила, как на вылазки. Когда ты там в прошлый раз была, а? Отдел пропаганды потом мне кляузы строчит, между прочим, я у них крайний! Или ты хочешь, чтобы они выше пошли, чтобы мне по шее за тебя прилетело?

Ругался он беззлобно, как-то даже по-отечески, поглядывая при этом на нас с Лазаревым, будто успел записать в сообщники.

– Нормальная же девка, всё при ней! Семью пора, детишек пора, а она всё по заброшкам шастает, не сидится ей, ты посмотри!..

У Зои слегка покраснели кончики ушей.

– Ну, я вижу, вы тут сами меня без меня неплохо обсудите, – бросила она, подавшись к выходу.

– А вы, значит, экспедиции водите? – встрял Лазарев.

– Ничего она больше не водит! – Пашин аж привстал и для убедительности припечатал пятерней бумаги на столе. – Все, баста, запрещаю! Понимаю, отгоревала свое, выпустила пар, но пора и за голову браться! Тридцать циклов бабе, а как маленькая…

Хлопнула дверь. Мы с Лазаревым смущенно переглянулись.

Дальше разговор потек по тем же трубам: Лазарев упрашивал начальника ускорить подготовку экспедиции, тот бесконечно оправдывался, что все его люди при делах. Я практически не вслушивался, хотелось перебить Пашина и расспросить о Зое подробнее, но убедительный повод никак не шел на ум.

Впрочем, долго жалеть о том, что наша встреча случилась такой короткой и, вероятно, единственной, мне не пришлось, через несколько минут Зоя вновь заглянула в кабинет и помахала незажженной папиросой:

– Огоньку у кого-нибудь найдется?

Я кивнул и вышел в коридор. Лазарев с Пашиным, увлекшись спором, будто и не заметили.

Спичка была последней, я сначала поднес огня Зое, затем прикурил сам. Мы неспешно двинулись по коридору, пуская перед собой клубы дыма. Плечом к плечу, словно нам и вправду по пути.

– У вас экспедиция? – спросила она без предисловий.

– А ты меня специально выманила?

– Какой догадливый. Ну так как?

– Экспедиция, – подтвердил я. – Пытаемся набрать людей, кто хорошо знает здешние маршруты.

– А цель?

Вот и что ей ответить? Какая у нас могла быть цель, кроме как подтвердить или опровергнуть одну из бесчисленных теорий, гуляющих по очередному далекому НИИ? Рискнуть головой ради домыслов тех, кто, на самом деле, ни в чем до конца не разбирается. Проводник считал, что Гигахрущ мне помогает, а Лазарев – что Гигахрущ желает мне что-то показать, но вряд ли стоило воспринимать их слова буквально. Так или иначе, все линии этого лабиринта сходились на мне и на часах, понять бы только почему. Как крошечной бактерии вроде меня удалось повлиять на столь сложные процессы в этом бетонном организме?

Если бы Полина знала о своем брате больше…

– О целях тебе лучше у Лазарева спрашивать, – признался я.

– У того дядьки, что с тобой сидел?

– Да. Он ученый.

Мы дошли до лестничной площадки. Зоя сняла пепельницу с аппарата выдачи пайков и затушила в ней свой окурок.

– А ты не особо разговорчивый.

Я пожал плечами и принял пепельницу из ее рук.

– А разговорчивость поможет… там?

– Нет. – Зоя усмехнулась. – Нет, не поможет.

Она открыто разглядывала меня. Собирая из моих глаз, черт и мимики тот пазл, какой мы собираем всякий раз, когда решаем, стоит ли доверять незнакомцу. Полина полагала, что женщины этот пазл чаще додумывают, поэтому их проще обмануть, – по крайней мере, таким был ее брак. Но Зоя отнеслась к вопросу с дотошностью чекиста.

«Отгоревала свое», – интересно, что Пашин имел ввиду?

Надо сказать, проверку я прошел.

– У меня есть люди. И маршруты я знаю.

– А как же Пашин?

– А что Пашин? Если твой ученый запишет меня в свою экспедицию, Пашин мне не указ.

– Он вроде неплохой мужик, – заметил я.

Она кивнула.

– Хороший.

Из коридора послышались возня с затвором и голос Лазарева.

– В любом случае спасибо, что уделили время…

Зоя встала за угол, чтобы начальник ее не заметил. Обменявшись любезностями и распрощавшись с Пашиным, Лазарев направился в нашу сторону. Покачал головой в ответ на мой вопросительный взгляд.

– Есть вариант, – сказал я.

Воспрянувшего ученого уговаривать не пришлось, он тотчас пустился в разъяснения. Зоя поскучнела, едва поняла, что экспедиция не за припасами.

– Куда? – только и спросила она.

С раскрытой картой мы уселись прямо на ступеньки.

– Вот здесь. Переход. – Лазарев прихватил липким от рафинада ногтем самый край карты. – Знаете, как сюда попасть?

Зоя помолчала немного, кусая губу.

– Знаю. – От меня не укрылось, каким шершавым стал ее голос. – И что вы собрались там делать? Считать окна?

– В том числе, – ответил Лазарев, пропустив сарказм мимо ушей.

Втянув шею, он заговорщицки оглянулся и достал еще одну бумажку с линиями – их он скрупулезно перерисовал с трещин на стекле. Новый кусочек лабиринта дополнил карту стык в стык.

– Откуда она у вас? – спросила Зоя. – Это неизведанная зона, так далеко никто не заходил.

– Уверены? – Лазарев посмотрел на нее поверх очков.

– Уверена, – грубовато оборвала она.

– Что ж, вам, то есть нам, выпала возможность быть первыми!

Зоя потребовала документы: экспедиционный билет, постановление наркома, разрешение на исследовательскую деятельность… Мы терпеливо ждали, пока она все это изучит.

Нами правят печати: одни открывают гермы, другие запирают их навечно. Гигахрущ рухнет, когда у него кончатся чернила.

Зоя встала, отряхнула галифе. Проговорила бегло:

– Завтра в десять. В этом блоке, шестьсот шестьдесят четвертый этаж. Встретитесь с моими людьми, там будем смотреть.

– Как приятно познакомиться наконец с исполнительным человеком! – Лазарев готовился пуститься в пляс. – Михаил Петрович!

– Зоя.

– Сергей.

Мы обменялись рукопожатиями на прощание. Ладонь у Зои была крепкой и теплой.

***

Свет. Тьма. Выстрел.

Я видел лица через мушку прицела, они приходили ко мне во снах. Только лица и вспышки пороховых газов – больше ничего. Незнакомцы, мужчины и женщины. Не помню, кого из них я пристрелил на самом деле, а кого замуровал заживо. Лица в очереди покорно сменялись после каждой вспышки.

Вот напротив дула становится Лёлик, несчастный безумец, виноватый лишь в том, что не уберег свой разум в темном лабиринте. Бедолага, которого мы подставили.

Выстрел.

Его место занимает Алина. Она силится что-то сказать, но на ее губах пузырится кровь. Рана на ее шее запеклась и почернела.

Выстрел.

Полина смотрит на меня, укоризненно сдвинув брови, и дымит «Арменией».

Выстрел.

Димка улыбается во весь рот, машет перед моим лицом листовкой с набора в Корпус.

Выстрел.

Каждая пуля попадает в меня…

Я все не решался спросить Вовчика, как он может спать после всего, что видел и делал на службе, после всего, что впиталось в его тельняшку… как?

Но вот он бросил бухать, и мы все чаще стали пересекаться ночами на кухне. Молча пить воду из остывшего чайника и курить в темноте. Тогда до меня дошло.

Никак.

***

На постой нам выделяли служебные квартиры. До нашей с Лазаревым вылазки я вообще не знал о существовании таких и обрадовался, что не придется спать под лестницей.

Не скажу, что Гигахрущ как-то кардинально менялся у нас на пути, все тот же рабочий класс топтал все те же этажи, будь то трехсотые или шестисотые. Разве что на распределителях за счет экспедиций постепенно расширялся ассортимент: появлялись редкие комплектующие для ЭВМ, хороший инструмент, бытовая химия. Вовчик облизывался, но талоны из нашего запаса берег.

Встречались и другие незначительные отличия, и тем сильнее бросались они в глаза, чем быстрее мельчали килоблоки.

Если у нас этажи не помнили кисти еще со времен Полининой молодости, а краска лущилась и засыпала пол, то здесь она слезла наверняка еще при основании Хруща. Давно потускневшие чешуйки топорщились лишь по углам и на стыках плит, в остальных местах ее сменили плесень и ржавые потеки. Последняя плитка превратилась в крошево, ступеньки разваливались прямо под ногами, линолеум в квартирах стерся до состояния марли. И вода. Воду из-под крана я рисковал тут пить, лишь минут десять прокипятив.

Мне стало интересно, есть ли здесь какой-нибудь местный Главко и почему страх перед Партией никого не стимулирует следить за этажами лучше. Или вместе с килоблоками мельчают и должности, а вместе с ними и обязанности, и интерес к своим гражданам?

Часы показали десять, когда мы заняли одну из лавок, беспорядочно разбросанных по всему залу. На полу валялся какой-то сор, смятые тюбики биоконцентрата и битое стекло. Одну из стен целиком скрывали знамена: когда-то их размеры, кровавые цвета и пышная бахрома по краям наверняка наводили трепет на простого рабочего человека, но сейчас они выглядели старой тряпкой, которой коммунизм однажды взялся навести порядки, но так и бросил, не доведя дело до конца.

Под знаменами пустовала трибуна.

Зал – бывший «Дом культуры» или еще какой рассадник пропаганды – вырастал на два этажа, и по одной из его широких сторон под самым потолком тянулись окна, причем ни одного целого. Как можно разбить их случайно на такой высоте, представлялось с трудом; похоже, кто-то нарочно швырял в них чем-то тяжелым. Или стрелял.

Лазарев носился по помещению, про все забыв, и тыкал своей пищащей коробочкой в стены. Мы с Вовчиком сели вместе, через пару лавок от нас ждали еще четверо. Люди Зои. Они представились, как только мы пришли: Кортик, Левый, Правый и Влад. Не уверен, что всех правильно запомнил.

– Ну и что вы оттуда носите? – спросил Вовчик после того, как наши компании минут пятнадцать беззвучно изучали друг друга.

– Всякое, – ответил то ли Левый, то ли Правый. Братья были на одно лицо, и даже одевались почти одинаково.

– Разное, – добавил второй близнец.

– Лекарства?

Братья переглянулись.

– Не, – отмахнулся один из них. Пусть будет пока Левым, раз сидит слева, решил я. – Химию. Если повезет.

– Из химии уже фармацевты мутят, – кивнул Правый.

– Дерьмо, – выдохнул Вовчик.

– А ты что, по таблам? Если тебе упороться…

– Ага, упороться, во все дыры прям. Саркому упороть, знаете такое?

Улыбки на лицах братьев тотчас потухли.

– Это к Пилюлькину надо, – посоветовал лопоухий Кортик, самый низкий и худощавый из всей четверки.

– О котором в Гнилаче болтают? А не байки? – Вовчик вцепился в него взглядом. – Знаете, как его найти?

– А в сети уже никак, он больше не отсвечивает. – Кортик, хрустя костяшками, разминал пальцы, тонкие и какие-то пугающе гибкие для человеческой анатомии. – Он раньше вроде как в больничке работал, не последним человеком, завотделением или типа того. Такие дела, говорят, с лекарствами в Бионете проворачивал…

– А потом его Сетьнадзор за жопу взял, – подхватил Левый.

– И в жопу к Хрущу сослал, – закончил Правый.

– Я это к тому, что он любые таблы достать сможет, – подытожил Кортик.

Вовчик собирался спросить что-то еще, как в дверном проеме показалась курчавая голова и выкрикнула скороговоркой:

– Кончай штаны просиживать, айда погреем уши, как Зойку нашу чихвостят!

Дальше все слилось в сплошной галдеж, взрослые мужики бросились к выходу, перепрыгивая скамейки, словно дети. Лазарев остался где-то позади, а нас с Вовчиком и всей развеселой компанией вынесло этажом выше в соседний блок, к герме, обшитой трухлявым шпоном.

– Да тихо вы, дурачье, тихо! Услышат же! – шипел курчавый на своих товарищей.

Пять ушей прильнули к шпону, но в этом не было особой необходимости, дверь не могла заглушить громогласную тетку по ту сторону.

– Демография! Только вдумайся, сколько в этом слове от власти, данной женщине самой природой! Фабрики и заводы обеспечат Гигахрущ одеждой, гермодверями и биоконцентратом, дружина и Корпус обеспечат порядком и безопасностью, медблоки и школы гарантируют доступную медицину и образование. Но кто обеспечит Гигахрущ тружениками заводов? Ликвидаторами? Учеными, учителями и врачами? Женщина!..

– Это что за хрень такая? – едва слышно спросил Вовчик.

– Профилактика, – так же шепотом ответил кто-то из братьев, в моей голове они снова перемешались.

Голос тетки все набирал обороты.

– Девочка может быть хорошей дочерью, девушка может быть любящей женой и ответственной работницей, но только став матерью, она вправе гордо именовать себя женщиной! Замуж и в роддом – только так можно стать частью того несокрушимого народа, достойного коммунистического будущего. Партии нужны крепкие руки, горячие сердца и светлые головы – так обеспечь! Исполни долг! Роди да подай! Роди да подай!

Кортик хихикнул и тотчас получил оплеуху от курчавого. Остальные тоже насилу сдерживались, давясь хохотом, слезы текли по их небритым лицам.

Лишь на наших с Вовчиком рожах прорезались скупые ухмылки из смеси сочувствия и непонимания.

– Ну всё, всё, они уже сворачиваются, – поторопил курчавый, и мы всей компанией, сыпя смешками, отправились ждать Зою в конце коридора.

Она вышла красная, как знамя, и опасная, как Самосбор. Буркнула, ошпарив нас взглядом:

– Ну что вы… Пашину бы голову оторвали, если бы я еще и сегодня пропустила.

Ее дружки держались секунды три, а потом их прорвало.

– Да все, суки, хватит ржать! Пора за дело.

***

– Наша первая остановка здесь. – Короткий острый ноготь Зои уткнулся в пересечение линий. Карта, которую она расстелила на одной из лавок, была куда точнее лазаревской и охватывала только интересующий нас участок. – «ИЗ-четырнадцать». Формально это даже не килоблок, там в сумме не наберется и трехсот этажей. Так, огрызок на три тыщи жителей в заднице Хруща.

– Подожди, то есть в нем еще кто-то живет? – не поверил я.

– Может, уже и не живут, – заметил Кортик, вытягивая шею, чтобы лучше видеть карту из-за широких спин близнецов.

– Пару кварталов назад с ними пропала связь, – пояснил курчавый со странным прозвищем Сибиряк. – А последние, кто оттуда приходил, болтали, мол, тварина там завелась, с которой ликвидаторы не управились.

– Ну, одно порождение два блока вряд ли бы вырезало… – протянула Зоя с сомнением.

– Тварь третьего порядка кого только не вырежет, – пробубнил Вовчик, и все покосились на него.

– Вот и проверим, – не сдавалась Зоя. – «ИЗ» лежит на важной развилке, мы его так и так пройдем. Значит, маршрут следующий…

Вовчик кашлянул в железный кулак. Зоя вздохнула:

– Как я понимаю, планы поменялись? Сначала все-таки к Пилюлькину? – Она посмотрела на Лазарева.

– Разумеется! Лекарство, безусловно, в приоритете…

В глазах Вовчика промелькнула благодарность, и он кивнул ученому.

– Хорошо. Придется отклониться, но не критично. Блок Пилюлькина тоже среди заброшек, в первую очередь заглянем туда. Если быстро управитесь, потеряем две-три смены, не больше…

Дальше она принялась в подробностях расписывать предстоящий маршрут, сыпала названиями, понятными только «своим». Произносила что-то вроде «до Хат дойдем через Ржавчину», или «спустимся к Бакам», или «свернем за Качелями». Когда она закончила, все согласно закивали – ее команда понимающе, мы с Вовчиком и Лазаревым из приличия.

Зоя хлопнула себя по коленям и встала с лавки.

– Ну а теперь давайте нормально знакомиться. Это здесь мы можем важничать и строить из себя целочку, а там ты или безоговорочно доверяешь своему товарищу, или вы подыхаете оба. Вот у нас есть Сибиряк, он нюхач. Учует запах сырого мяса раньше любого, а рыскающую тварь услышит за много пролетов. Эти секунды спасут вам жизнь.

Сибиряк тряхнул кудрями и улыбнулся. Все его лицо покрывали белесые штришки шрамов, будто его окунали в битое стекло.

– Есть Кортик, наш технарь. Разберет все, что можно разобрать, достанет редкую деталь из охренительно сложного станка, взломает любой замок и любую герму. А еще он смыслит во взрывчатке, как никто.

– Ага, – прыснул один из близнецов, – если у него штаны встопорщатся, не обольщайтесь, это не он так рад вас видеть, у него там шашка тротиловая.

Кортик, фигурой и телосложением походивший скорее на мальчишку, показал в ответ кукиш.

– Есть у нас Правый с Левым, они стрелки, причем одни из лучших. Если вы умеете молиться, вы будете молиться на них, когда припрет.

Братья зарделись от похвалы.

– И Влад. Он… э-э-э… убивает. Сами увидите.

– Получается, три хороших стрелка? – зачем-то уточнил Лазарев.

– Будь ему нужен ствол, я бы так и сказала, – отрезала Зоя.

Признаться, Влад пугал меня не на шутку. Его крепко сбитое тело, коротконогое и длиннорукое, все какое-то изломанное, с разными по высоте плечами, казалось лишь пародией на человеческое. Вроде как был со всеми – внимательно слушал, кивал, улыбался – и одновременно себе на уме. До сих пор он не обронил ни слова, смолчал и сейчас. От его скупых жестов и фальшивой мимики исходила такая ядреная угроза, что я удивлялся, как остальные этого не замечают. Привыкли?

Если бы команда не знала его давно, я бы всерьез решил, что среди нас затесалась тварь из подвала, приняв облик какого-нибудь настоящего Влада.

– Ну а ты? – спросил Вовчик.

– А я – главная.

– То есть нас и правда баба поведет, кроме шуток?

– Вова, ну твою ж мать… – не выдержал я.

Лазарев опустил голову, сделал вид, что принялся внимательно изучать свою коробочку. Остальные затаились, пряча усмешки за плотно сжатыми губами.

– А что вы подразумеваете, товарищ, под этим словом, «баба», позвольте поинтересоваться? – спросила Зоя грозно.

– Роди да подай, – пискнул Сибиряк и тут же надул щеки: «молчу, молчу».

– Хотите сказать, есть разница, что у настоящего пролетария в штанах? Или на классовое неравенство намекаете? Может, стоит доложить об этом куда следует?

Зоя подошла к Вовчику вплотную. Она была одного с ним роста, их носы едва не соприкасались.

– Ну, я… я… никак нет, – стушевался он то ли от ее слов, то ли от неожиданной близости.

Короткая пауза – и новая волна хохота прокатилась по залу. На этот раз Зоя смеялась громче остальных.

– Ты бы видел… ты бы только видел свою рожу! «Никак нет» – умора! – Она утерла пальцем проступившие слезы, и в следующую секунду стала серьезной до предела. – Ты калека или машина?

– Чего?

– Я спрашиваю, железка твоя на что-то сгодится?

– Не сомневайся. – Вовчик выдавил улыбку.

– Хорошо. – Она резко потеряла к нему интерес и, перешагнув скамейку, оказалась напротив меня. – Теперь ты. – Прочертила глазами прямую линию от моих сапог до лба, ровно посередине, будто расстегнула невидимую молнию на моей шкуре, собираясь заглянуть внутрь. – Стрелять хоть умеешь?

– Только вблизи и по безоружным, – сознался я.

Она криво ухмыльнулась, приняв это за шутку.

– А мишени пошустрее потянешь?

– Да все он потянет, – успокоил ее Вовчик. – Ручаюсь за пацана.

Зоя, подумав, кивнула. Подошла к Лазареву, окинула придирчивым взглядом.

– Что насчет вас, товарищ ученый? В заброшках кто медленно бегает, быстро умирает.

– Бегать я умею, – заверил Лазарев, хоть и не слишком убедительно.

– Это ведь не первая ваша экспедиция?

– Не первая, все так.

– Как погибла предыдущая?

– В Сам-ма-асборе…

Я хмыкнул, припоминая: разве еще тогда, в пивной, он не говорил, что их отряд нарвался на тварей?

– Все погибли, только вы выжили? Один вы?

– Повезло… И вообще, к чему все эти расспросы… инсинуации? Вы меня что, в чем-то подозреваете?

– Нет-нет, что вы, мы просто знакомимся. – Зоя доверительным жестом положила руку ему на плечо, но по тону ее было ясно, что так просто она эту тему не оставит. – Давайте кое-что проясним. Вы можете быть руководителем своего исследования, проекта, или как там у вас это все называется, и ваше имя будет стоять на всех диссертациях, и научное признание, если оно последует, ждет тоже вас. Но в заброшенных блоках, повторюсь, главная я. Если я говорю бежать, вы бежите, если я говорю не шуметь, то вы перестаете дышать, вы безмолвны, как плесень. И если я говорю, что дальше мы не идем, что очередное ваше окошко будет стоить чьей-то жизни…

– Мы не идем, я понял, – закивал Лазарев. – Конечно-конечно.

– Вот и славно.

После перекура нас ждал короткий инструктаж.

– Мы не ликвидаторы, у нас нет цели зачищать этажи. Мы убираем слизь и биомассу, только когда они мешают пройти. Если от тварей можно сбежать – мы сбегаем. Во все подряд без разбору не палим, только когда припрет. Но, раз приперло, патронов не жалеем…

Зоя чеканила шаг, ее командирский тон эхом разносился по залу. Информацию эту она явно заготовила для нас с Лазаревым: «перед стволами товарищей не мелькаем», «палец на спусковом крючке не держим», «чихаем в себя». Я слушал внимательно. Приключение, сказал наш ученый, когда заманивал меня в эту авантюру? Ну-ну.

Затем Сибиряк с Кортиком ненадолго скрылись за знаменами. Тяжело дыша и отплевываясь, вытянули продолговатый деревянный ящик с проржавевшими скобами. На разложенном брезенте стали появляться коробки с патронами, наганы, Токари, обрезы, незнакомые мне винтовки… Целый арсенал.

– Слушай, а откуда все это? – спросил я у Сибиряка полушепотом.

– Эхо передовой, – туманно ответил тот.

– Ну и старье… – крякнул Вовчик.

Зоя посмотрела на него неодобрительно.

– Чем богаты. От Пашина сейчас снаряги не дождешься, так что потрошим личные запасы.

Терпко пахло металлом и машинным маслом. Вовчик заметил, как я примеряюсь к одному из наганов.

– Возьми ты Токаря, руки-то уже знают.

«Свет. Тьма. Выстрел».

Я мотнул головой. От обреза тоже отказался. Мы с Лазаревым взяли по нагану, пистолет на удивление привычно лег ученому в ладонь. Мне показали, как заряжать и целиться, дали пару советов по стрельбе. Я кивал, запоминая, будто семь патронов достаточно, чтобы чувствовать себя в безопасности.

– Лучше Пашки ничего нет, – заявил близнец, присоединяя барабан к своему автомату слева от меня.

– Павла Павловича Шмалина, – подтвердил второй, стоявший справа с точно таким же.

– Конструктора и правда так звали? – спросил я.

– Да кто тебе сейчас точно скажет?

Сибиряк вооружился длинноствольной винтовкой и обрезом, Кортик схватил один из Токарей и открыл боковую секцию ящика. Разулыбался, с нежным трепетом осматривая содержимое.

– Как говорится, в комнату заходим вдвоем: сначала граната, потом я.

Влад развесил на поясе ножи, а за плечом пристроил полутораметровый топор в специальном футляре. Огнестрела или не брал, или я не заметил. Удивляться этому никто не стал.

– Однушка? Серьезно? – разворчался Вовчик, разглядывая винтовку Зои, плотно обмотанную невзрачной серой тряпкой. – Их же еще при дедах наших делали!

– А что не так?

– Что не так, спрашиваешь? Однозарядная, – Вовчик принялся загибать пальцы, – пружины вечно устают, затвор запирается только под сорок пять градусов – вылетит, и я посмотрю на тебя…

– Ты сам хоть раз стрелял из такой? – осадила его Зоя.

– Я нет, но…

– А я с ней в руках половину Хруща прошла. Вот в этих вот руках, видишь? Мои, родные, ни одну не потеряла…

Они попререкались еще немного, после чего все оставшееся оружие подверглось тщательной инспекции от бывшего ликвидатора. Наконец, прищелкнув пальцами протеза, он буркнул:

– Трехлинейка ничего.

Забрал второго Токаря и такую же винтовку, как у Сибиряка.

Кроме большого топора, были еще два маленьких, багры, грабли, кое-какой инструмент помельче и весьма приличный плазменный резак. Противогазы и биоконцентрат каждый принес свои, у меня еще оставался изрядный запас из квартиры Проводника.

Нам с Лазаревым выдали по химхалату, Вовчик надел собственный. Команда Зои с неприкрытой завистью наблюдала, как перед этим он облачается в кевларовый комбез. Закончив снаряжаться, мы попрыгали, убеждаясь, что ничего не гремит и не лязгает.

– Готов? – спросил меня кто-то, и я вздрогнул.

Вспомнилось, как Димка спрашивал то же самое, прежде чем мы полезли в тот злополучный подвал.

Что ж, мой ответ оставался прежним.