Стоило Олегу Сергеевичу закрыть глаза и поддаться зыбкой пелене под веками, как сердце норовило расплющить себя о грудную клетку, заходясь в безудержном припадке. Полежать без движения, слушая тишину и восстанавливая дыхание, ненадолго помогало, но едва вновь подступал сон, его гнала прочь стрекочущая за ребрами пулеметная очередь.

Промучившись несколько часов, Олег Сергеевич коротко выругался и сел, пошарил в темноте по полу рядом с кроватью, но загреб одну пустоту. Пришлось подниматься и включать торшер.

Одеяло у стены завозилось и с недовольным стоном поднялось повыше, закрывая от света россыпь черных кудрей на подушке; босая пятка, елозя по матрасу, увлекала за собой краешек простыни.

Олег Сергеевич сел обратно на кровать. Нагнулся за пачкой папирос, закурил, прислушиваясь к сердцу. То затаилось, ничем себя не выдавая. Поджидало, пока он снова уляжется и утратит бдительность.

Проклятая тахикардия однажды точно его доконает. Если он не сможет нормально спать, то не сможет думать, а если не сможет думать, он пропал.

Или, наоборот, все дело в том, что в последние семисменки он слишком много думает? Слишком часто сомневается, слишком резко терзает себя бессмысленными вопросами? К примеру: зачем он тогда стрелял?

Неужели ему стало так тесно в своем кабинете? И он настолько явно почувствовал макушкой потолок своей карьеры – непробиваемый, хоть эту самую макушку до мозга расшиби? А то и вовсе дело в страхе, банальном страхе перед процедурами и перспективой впустить кого-то к себе в голову.

Нет, сотрудник по особым поручениям Главко, каким он себя помнил, трусом не был. И он отыскал бы другое решение, улучил момент, все переиграл, обернул бы в свою пользу, как это делал всегда. Но не поддался бы импульсу, так резко перечеркнувшему все. Пистолет ставит слишком жирные точки.

Одеяло за спиной зашевелилось, скрипнул пружинами матрас, и на шею Олегу Сергеевичу легли узкие ладони.

– Опять не дает заснуть? – Горячие руки скользнули под широкую горловину майки, коснулись груди. – Что же у тебя здесь творится?

Олег Сергеевич не глядя передал тлеющую папиросу через плечо, ощутил подушечками пальцев касание мягких губ.

– Я не против, когда ты лезешь ко мне в штаны. Но это еще не повод лезть ко мне в душу.

Папироса затрещала позади где-то на уровне затылка, так близко, что, казалось, вот-вот коснется кожи раскаленным угольком, и спустя секунду Олега Сергеевича окутала новая порция дыма. Руки исчезли с его груди, но жар от них остался.

– Ну надо же, чекист – и о душе… – Из голоса за спиной выветрилась вся сонливость.

– Форма речи.

– Именно. Форма. Сердце у тебя в форме сердца, башка в форме башки, а за этим всем – что? Слова твои по форме, действия по форме, ты даже трахаешься по форме… механически. Ну а там, внутри… Ты вообще хоть когда-нибудь разрешаешь себе чувствовать?

Она единственная, кроме Багдасара и пары его людей, знала, где он скрывается. И единственная, без всяких «кроме», приходила к нему без веской причины. Проведать. Наверное, оттого и вбила себе в голову, что может разговаривать с ним так.

С недавних пор как-то слишком многие в общении с Олегом Сергеевичем забывались, и это начинало раздражать.

– Скажи-ка мне лучше вот что. Ты когда работала… к вам ликвидаторы заходили?

– Так конечно… Ты же их и привел. – Она прижалась к нему и легонько куснула за ухо. Скорость, с какой менялось ее настроение, порой поражала. – Вы меня, получается, дважды поймали, товарищ чекист…

«Хорошая девочка Лида» – так написали на двери в ее комнату. За пачку талонов или за пару увесистых брикетов сухпая она и впрямь была хороша и безотказна. Пока однажды в их бордель не заявились бойцы Корпуса. Не чекист их туда привел, операторы.

Он лишь сделал остальную работу.

Завсегдатаи, кого удалось вычислить, подверглись дисциплинарным взысканиям от профсоюзов, ну а девушек ждала переквалификация и новые трудовые места – как это называлось в бумагах, «с вредным производственным фактором». На деле каторга, выхарканные легкие и смерть через пять, в лучшем случае семь циклов.

И дышать бы Лиде резиновой спайкой где-нибудь за десять килоблоков отсюда, если бы не… А вот что за «если», Олег Сергеевич объяснить не смог бы даже себе. С Лидой он разговаривал не дольше, чем с остальными, запомнил только ее сухие глаза – она единственная не попыталась вызвать в нем жалость – и прямую осанку. Что-то засело в этой миниатюрной женщине с красивыми руками, что-то такое, чему было тесно под ее фарфоровой кожей и хрупкими косточками.

После их разговора она исчезла из всех списков. Он попросту ее отпустил. Еще один импульс? Насколько часто, если задуматься, он шел на поводу таких вот мимолетных порывов?

В следующий раз Олег Сергеевич выследил Лиду без помощи Корпуса. Времени зря она не теряла: сама нашла новых девушек и всему обучила, сама обустроила неприметную квартирку здесь, на пятьсот пятьдесят шестом этаже. И заслужила тем самым себе расстрельную статью.

Но и тогда Олег Сергеевич торопиться не стал, расценив новый бордель как перспективный ресурс. А с ресурсами он обращаться умел. С тех пор Лида согласовывала с ним всех девочек: его интересовали те, кто может развлечь мужчину не только телом, но и разговором. И особенно – те, кто умеет слушать.

Эти неофициальные информаторы впоследствии оказались полезнее всех доносов вместе взятых.

Лида с тщанием и особой осторожностью подыскивала клиентов, но сама с ними не спала. Отдавалась лишь чекисту, хоть он никогда и не требовал от нее верности, по крайней мере не физической. Расплачивалась ли она таким образом за опеку над ее маленьким предприятием, благодарила ли за свое спасение или пыталась запастись его лояльностью впрок – истинные причины интересовали его мало. Задумался Олег Сергеевич над ними только сейчас, когда она перестала от него зависеть, но все еще грела его постель.

– Нет, я имею ввиду, как клиенты. Ликвидаторы у вас на прошлой точке были?

– А, ну были, конечно. – Лида откинулась на подушках, забросила стройные ноги чекисту на колени. – В увольнительных, правда, они комбинезоны Службы быта носят. Те, что помоложе, кичились, сколько они тварей Самосбора перестреляли. А сами еще дети, скучающие по маме. Вот те, что поопытней… те молчали. Заглядывали нечасто. Пару раз, а потом как забывали о наших девочках. А может, и не доживали…

Потому-то вас и накрыли, подумал Олег Сергеевич. Какой-нибудь балбес решил похвастать своими любовными похождениями в казарме или на зачистке, и в этот момент к нему подключился оператор.

– Те, что молчали… Как ты понимала, что они из ликвидаторов, а не обычных бытовцев?

– Взгляд у них какой-то мурашечный. Прям как у тебя. А еще…

Олег Сергеевич почувствовал, как напряглась ее лодыжка у него под рукой.

– Ну?

– Они плакали, Олег. Во сне. Я обнимала их, прижимала к себе… а они плакали.

***

– …Нам с тобой, Олеж, до коммунизма не дожить. А вот детям… Детей, конечно, жалко.

Закончив, Багдасар тихо рассмеялся.

Они сидели, привалившись к стене напротив лифтов, в темноте семьсот двадцатого этажа, и приглушенный свет единственной рабочей лампочки едва касался их пыльных подошв. Проход выше был закрыт. Когда-то даже чекисту не хватило влияния и связей разузнать, что за стройка там развернулась. «Не в вашей компетенции»…

Олег Сергеевич тягал третью кряду папиросу, пока Багдасар неспешно дымил трубкой. Молча ждать барыга не умел и на треп не скупился. Не держал язык, который еще совсем недавно в такой компании поспешил бы прикусить.

– У меня тоже для тебя есть байка, – произнес Олег Сергеевич. – Собрали в коридоре приговоренных, и вот чекист их распределяет: этого к правой стене, этого к левой, этого снова к правой… Командир расстрельной команды его и спрашивает, почему, мол, так. А чекист и отвечает: для удобства. У левой стены стоят те, кто разводил антисоциалистическую пропаганду. А у правой – те, кто ее слушал.

– Зачем такое говоришь, а? Не смешно!

Олег Сергеевич пожалел, что не умеет видеть в темноте, ему бы сейчас очень хотелось посмотреть барыге в лицо.

– Как знаешь, не смешно так не смешно. Ты лучше скажи, зачем со мной пошел. Хватило бы Гаврилы или Хохла.

– Пусть отдыхают. Так скажу: раз отправляешь людей разгребать дерьмо, сам не филонь, засучи рукава, покажи, что на ладонях твоих та же мозоль, та же кровь и пахнут они так же! Вот как думаю.

– Надо же, как поэтично. Ладно, кроме шуток, из тебя бы вышел неплохой партийный начальник. А то и чекист.

Багдасар шумно фыркнул.

– Почему нет? – искренне полюбопытствовал Олег Сергеевич. – В целях мы не сходимся, это верно, но методы…

– Нет, дорогой, – отрезал Багдасар. – Ты нас давай не сравнивай. Для таких, как ты, человек что? Не физиономия даже – функция. Функцию хоть под пули, хоть в подвал, хоть в Самосбор. Выпала из обоймы? Давай следующую. Такие, как ты, потерь не считают. К светлому будущему любой ценой, да? Вот только кого вы туда вести собрались, если после вас никого не останется?

– Будто в твоем светлом настоящем, где ты набиваешь карманы чужим добром, все обстоит иначе.

– Вот опять ты меня обидеть хочешь, э! Каждый мой боец знает, за что рискует, каждый! У них есть выбор.

– А я не о них. Я о тех, на ком Багдасар Иванович зарабатывает, и о тех, кто зарабатывать ему мешает. Кто становится неудобным. У них есть выбор? И только не надо мне о воровской чести сейчас, мы оба понимаем, что вы не в пионерских галстуках на этажах дела проворачиваете.

– Ты давай мне лишнего за ворот не подкидывай. У меня все получают, что заслуживают!

Олег Сергеевич скрипнул зубами, но смолчал. Ему вдруг показалось, что он ошибся и Багдасар возится с ним не потому, что верит в него или боится пойти по этапу следом, а из осторожного любопытства. Чекист выпал из правящей обоймы, утратил свою «функцию». Оставалось только ждать, примет ли он на себя другую или его зачистят раньше. На оба эти сценария у Багдасара уже мог быть свой план, ведь по-настоящему хороший делец остается с наваром вне зависимости от того, как сыграет ставка.

А может, барыга просто еще не до конца решил, чего же заслуживает чекист.

Дурные мысли. Скользкие и опасные, как мокрый кафель. Олег Сергеевич все чаще и все явственней ощущал нехватку опоры в последнее время.

– Ну хорошо. Скажем, шестерка твоя… – Он вытянул руку, ловя хоть немного света циферблатом часов. – Опаздывает, кстати. Чем он заслужил, что сейчас произойдет?

– А ты послушай! – В голосе Багдасара прибавилось бодрости. – Гаденыш этот в крематории работал, мы там со всеми на короткой ноге, сам знаешь…

Олег Сергеевич знал. Прежде чем отправить тело в печь, его надлежало избавить от лишнего: целой и не слишком заношенной одежды и обуви, пуговиц, обручальных колец, порой зубных коронок и всего, что отыщется в карманах. Все это барахло подлежало строгому учету и последующему перераспределению, но на деле могло кварталами, а то и циклами пылиться на складах, прежде чем с десяток далеких инстанций запишут его в гражданское довольствие. Олегу Сергеевичу в доверенном килоблоке было подвластно все, кроме бюрократической машины, а потому он позволял барыгам в обход системы слегка ускорить процесс. «В целях недопущения застоя общественных благ», – отчитывался он у себя в голове, мимо официальных докладов.

– Погоди-ка, – осенило чекиста. – Кожанка эта, что ты мне…

– Не-не! – басовито запротестовал Багдасар. – Как бы я посмел?! Ты не перебивай, дорогой, дальше слушай. Повезло однажды гаденышу, железку он нарыл. Почку.

О телах с имплантами обязаны были докладывать ликвидаторы или бытовцы, забирающие их с этажей. Но не у всех железо торчало из башки, как у Колумбика, поэтому мертвецов потрошили в крематории перед сжиганием.

– Почку я, что называется, застолбил, гаденыша не обидел, упаковал его концентратом да куревом по полной. А махру какую я ему подогнал, ох-ох-ох! Ее как женщину вдыхаешь!.. Клиента только пришлось долго искать. Нашел в итоге за несколько килоблоков отсюда, обкашляли все, я предоплату взял. А гаденыш мне: нет почки, была да сплыла! Я его за ноздри оттаскал чуток, так он мне слезную историю и выложил. Мама у него, говорит, заболела сильно, да так, что без почки никуда. На очередь даже становиться не стали, там у бумагомарак списки длиною в Хрущ.

– А у него и железка под рукой… – Олег Сергеевич снова глянул на часы, скорее для порядка. Ему захотелось дослушать. – Какое совпадение.

– Вот и я тогда подумал, сколько фарта! А он и мать привел, и свежий шов у нее на боку показал. Все, что от меня получил, врачам отдал, чтобы без очереди взяли, так он мне затирал. Клялся отработать издержки.

– А ты?

– А что я? У меня всегда можно отработать, ты знаешь. Только вот… как ты это говоришь, чуйка покоя не давала. Как-то слишком гладко все у него сложилось. Шов еще этот косой… спецы, что с железками работают, так не шьют.

– Не ставили матери железку.

– Не ставили. Она вообще не болела.

Олег Сергеевич выдержал короткую паузу и уточнил ровным тоном:

– И как же ты это выяснил?

Ответа не получил. Только засвербело в переносице – то Багдасар пытался прожечь его взглядом сквозь завесу темноты.

Молчание затянулось. Барыга цокнул языком:

– Сука ты, Олег. Гнилой человек. Ты подумал… Ты и правда решил, что мы ее вскрыли?

– Ничего я не подумал. Я спрашиваю.

– С твоей подачи я со многими полезными людьми дела веду, и с хирургами, кому по масти такую операцию провести, тоже. Никто из них о той железке не слышал. Гаденыш говорил, то не местный был. Ну, мы его все равно разыскали в соседнем килоблоке, да и не хирург это оказался, так, фраер залетный. Железку он не ставил, перепродать собирался.

– А шов у матери откуда?

– Так гаденыш сам ее порезал, а потом и зашил! Так запугал, что она внатуре поверила, будто у нее операция была. Она бы любые его слова подтвердила.

– Ерунда какая-то выходит, – задумчиво промычал Олег Сергеевич. – Положим, он решил на двух стульях усидеть, сразу с обоих барыг навар стрясти. Положим, знал, что матерью сможет на сердце тебе надавить. Но ты все равно его за косяк отрабатывать заставил. Сколько же тот фраер ему должен был предложить, чтобы оно того стоило?

– Сердце у меня, может, и мягкое, да вот здесь… – раздался глухой стук, и Олегу Сергеевичу живо представилось, как Багдасар колотит себя костяшками по лбу, – сплошной металл. И не таких прошибал. Если бы он за талоны подставился, понимаешь… А то за болт.

– Болт?

Чекист решил, что ему послышалось.

– Ну ты что, сообщений в Гнилаче не видел? «Член плюс десять сантиметров!» Вот он и повелся.

Смеялся Олег Сергеевич беззвучно, в себя. Выдохнул, когда заболела диафрагма, и постарался вернуть голосу прежние интонации.

– Но ты же железку обратно получил? И все равно почему-то решил с дурачка три шкуры драть.

– Он матерью прикрылся, Олег, матерью! На болт променял. Не по понятиям это… не по совести даже. За такое он бы у меня до конца своих смен отрабатывал. Вот он в Корпус и свалил, как я ему предъяву выкатил.

– Погоди, так а фраер тот надул его в итоге или все же докинул сантиметров?

– А вот сейчас и увидим.

Компарт поднялся по лестнице и встал прямо под лампочкой, щурясь в окружающую темноту. Последние двадцать этажей ему пришлось топать пешком, и пот оставил грязные дорожки на его щеках, а на спецовке под мышками расползлись темные пятна.

Багдасар отделился от стены, Олег Сергеевич понял это только по движению воздуха рядом, грузный барыга умел перемещаться совершенно бесшумно.

– Баг… Багдасар Иван-ныч… – выкашлял враз побледневший Компарт, когда тьма перед ним выпустила из себя высокую фигуру.

– Гляди-ка, дорогой, вспомнил! – Багдасар довольно пригладил бороду. – Прия-а-атно. Долго жить буду!

Компарт пятился на полусогнутых, мелко и часто кивая.

Олег Сергеевич уже натянул противогаз – еще не хватало, чтобы шестерка его узнал, – и ступил в круг света.

– Передать нужно будет это. – Он показал бутылочку из темного стекла.

Найти тару подходящей формы и размера оказалось сложнее, чем они думали, зато сюда уместилась почти треть препарата, который Гаврила через своих подельников достал с первого этажа.

– Ты держать будешь или… – спросил чекиста Багдасар.

– Я подержу.

– За-зачем держать, не надо держать… – Глаза Компарта, и без того широкие от испуга, стали совсем безумными. Взгляд его теннисным шариком метался между взмокшей лысиной барыги и черным противогазом, пока не упал на банку вазелина, возникшую из кармана Олега Сергеевича. – Я изоленту взял! Давайте изолентой к ноге, как в прошлый раз? Ну давайте, а?!

– Э, нет, дорогой, – протянул Багдасар, до локтя натягивая резиновую перчатку. – Скидай штаны, власть переменилась. Попу мыл?

На проходной Корпуса знакомых санитаров досматривали с ленцой, и нехитрую контрабанду, вроде пакета с бумагами, протащить не составляло труда. А вот бутылка, оттягивающая спецовку, могла вызвать подозрения. Такие риски себе никто бы не позволил.

С того момента, как Компарт ступил на семьсот двадцатый этаж, бежать ему было уже поздно, но он все равно попытался. Рванул к лестнице и проиграл чекисту в проворстве. Тот успел и стекло на пол поставить – аккуратно, чтоб не разбить, – и одним прыжком настигнуть беглеца за два шага до первой ступеньки, согнуть под прямым углом.

– Ну и работка у нас, а? – вздохнул Багдасар, поднимая склянки. – Хотя тебе, пожалуй, не привыкать.

– Давай живее, – процедил Олег Сергеевич.

Компарт быстро сообразил, что в захвате у чекиста трепыхаться бесполезно, а потому безропотно ждал своей участи, зажмурившись.

– Спешка тут только повредит. – Багдасар дружелюбно хлопнул его по спине. – Ох, позор на мои седины… Это что получается, мы сейчас коммунистическую партию прямо в жо… Ладно, молчу-молчу, не зыркай ты так. Эй, гаденыш, ты тоже расслабься. Это операция необходимая, но несложная, как свечку поставить. Расскажи пока лучше, может, матери что хочешь передать?..